Если свободе познания/полагания, как непосредственной само-данности, требуется опосредование через покорность и табу, то это не свобода, а скрытое принуждение. Но если принять за аксиому, что разумное самоограничение есть проявление подлинной свободы в структуре необходимости, которую не элиминировать из судьбы, случая или рока, то следует подчиниться их приказу или вразумлению. Так и поступим.
Чтобы избежать обвинений в несторианской ереси (Разделение Христа на два лица/субъекта: Бога-Иисуса и Человека-Иисуса), что противоречит догмату о Халкидонском ипостасном единстве, в котором есть лишь одна Ипостась (Личность) Бога Слова, которая восприняла две природы (Божественную и человеческую), — ересь, осужденная Третьим Вселенским Собором в Эфесе (431 г.); чтобы уйти от упрека в богохульном понимании божественного чинопоследования, в силу которого Господь стал Человеком в Рождестве Христовом, в моменте Воплощения, а не на Кресте; чтобы уйти от стрел критиков, обвиняющих автора а-типичной ангелологии в наделении Христа греховным умом и сердцем (отчаяние, сомнение, бунт, горячность в минуту скорбей и сомнений); чтобы не быть осмеянным за отрицание Промысла, по которому человек призван по благодати стать тем, чем Христос стал по природе; чтобы не испытывать муки совести за отрицание того, что верные и оглашенные соединяются со Христом в Таинствах и через добродетели, а Сам Иисус, как Всеблагой, Всесовершенный и Всезнающий Бог и безгрешный Человек, не нуждается в обожении Своей человеческой природы — она была обожена в момент Воплощения через ипостасное соединение с Богом Словом; чтобы не прослыть клеветником, отказывающим Лицам Святой Троицы в единой воле и единой сущности; чтобы, наконец, не стать «притчей во языцех» за ложные утверждения, что «в молитве происходит обмен ипостасями, природами, а человек и Бог соединяются в молитве субстантивно», — так вот, чтобы избежать этих горьких упрёков, не лучше ли и вовсе не открывать рта.
Ясно же, — скажут, — что автора бес попутал, что всё это пантеизм и монофизитство, что не может быть «неповиновения» и «бунта» Сына против Отца. Вено! Не может! Но, как часто Господь приседает на корточки, чтобы Человеческое в Нём прикоснулось к Божественному в Нём. Не так ли поступает и отец, становящийся на колени, чтобы сынишка дотянулся ладошкой до его лица? Ведь, чтобы доказать твари, что свобода, данная ей, не фикция, что над матерью церковью не довлеет полицейский произвол, пенитенциарная система следствия и наказания, Промыслитель убавляет свое всезнание, — кенозис (самоумаление/самоопустошение).
Бог говорит: Я и ты — едины... И, как Я, ничего не знаю, так и ты ничего не знаешь. Но, давай — ПОЗНАЕМ друг друга в любви и вере...
Разве Господь учитель, вычитывающий ответы на последней странице учебника? Нет! Бог — Педагог Климента Александрийского, который, чтобы достучаться до ума и сердца ученика, демонстративно выходит из класса, предоставляя первокласснику свободу: думать самому или списать ответ... Какой же вывод из всего этого следует? Итак, божественная пропедевтика предполагает две прямо противоположные модели: 1) Бог притворщик и лишь разыгрывает роль смертного человека, но знает, что будет спасён; 2) Бог тот, кто урезонивает всезнание, Кто честен перед тварью, разоружился на пороге молитвы, чтобы Его человеческая ипостась не была посрамлена Его божественной ипостасью... В первом случае Бог — лицемер, во втором — жертва морального выбора, — предоставить твари свободу, для чего Самому испить чашу страдания, приготовленную Сыну и даже познать смерть той своей ипостаси, которая относится к человеческому слишком человеческому… Нет сомнений, что Господь честен перед Собой, ведь, пожелав искупить грех крестными муками Сына, Вседержитель отдал в жертву неотъемлемую часть Самого Себя — своё ЧЕЛОВЕЧЕСТВО.