Телефон завибрировал на столе , когда я наливала себе вечером чай. Номер незнакомый, но городской. Почему-то сразу кольнуло в груди.
— Алло?
— Аня? Это Нина Петровна, соседка вашей мамы с первого этажа... Вы приезжайте, она упала, «скорая» увезла, бедро, похоже...
Я смотрела на чайник, который продолжал кипеть, выпуская пар, и думала: «Сколько лет? Уже почти десять лет тишины, как я стёрла их из жизни. И вот — пожалуйста.»
В больнице я заплатила за процедуры, за палату, поймала такси. Мать сидела на скамейке у приёмного покоя, маленькая, растерянная, с загипсованной ногой. При виде меня она всхлипнула.
— Доченька... Приехала... Спасибо ...
Я молча открыла дверь машины.
Всю дорогу до её новой однушки на периферии я смотрела в окно. Раньше здесь были поля, а теперь выросли такие же серые «человейники», как тот, где живу я, и тот, где теперь живет Антон, мой брат.
— Ты как? — спросила я сухо, когда мы застряли в пробке.
— Ой, Анечка, плохо. Брат твой... Совсем забыл. У него же своя жизнь теперь, семья... — Она вздохнула, но в голосе не было злости, только привычная усталость. — Я ему звонила, трубку не берёт. На день рождения в прошлом месяце даже не поздравил.
Я усмехнулась.
— А ты удивлена? Ничего нового... Он всегда был эгоистом, но только ты этого не замечала. Всегда я была во всём виновата , разве не так?
Она замолчала, глотая обиду и слёзы.
***
Когда я с трудом втащила её на третий этаж (лифта в этой развалюхе не было), она рухнула на продавленный диван и заплакала. Не от боли, кажется, а от обиды.
— Он такой неблагодарный, Аня! Мы же для него всё! Квартиру ему купили, помогали... А он...
— Мы? — Я обернулась у порога, держа в руках пакет с продуктами, которые купила в ближайшем гипермаркете по дороге, слушая как мать слёзно рассказывала о том, как ей приходится на всём экономить.— Это ты ему купила. Ты продала НАШУ квартиру в центре. Ту, где я выросла. Ту, где он...
Я осеклась. Картинка вспыхнула перед глазами, как всегда внезапно и тошнотворно. Мне восемнадцать, я сплю, а он пьяный лезет ко мне. Синяки на руках. Ужас. Холод асфальта под босыми ногами, когда я выбежала во двор. И мамины слова наутро: «Ты врёшь! Сама выдумала, чтобы его оговорить! Или вообще спровоцировала... Сама напросилась».
— Анечка, ну зачем ты опять про старое? — Мать поджала губы, и на секунду я увидела ту, прежнюю, которая выбрала его. Которая смотрела на мои синяки и говорила, что «Антон не чета мне, что я вся в своего отца, пошла по рукам, а Антон чуть ли не ангел во плоти...»
— Затем. — Я поставила пакет на пол. — Ты дала ему всё. Продала квартиру за восемнадцать миллионов. Мне кинула три за мою долю, которые я выцарапала, потому что отказалась отписывать тебе её бесплатно. Остальное подарила ему. Он купил себе хату и забыл про твоё существование ! Ты сама выбрала, с кем тебе жить и на кого опереться. И это, увы, оказалась не я...
— Да-да, я виновата... — закивала она, и это «да-да» было таким привычным, таким приторным. — Прости, Ань. Я всё понимаю. Но ты же видишь, я вся больная... У меня долги теперь за эти лекарства, работы мало... А он...
Она смотрела на меня снизу вверх, и в глазах её стояли слёзы. Мастерский удар. Я должна была растаять, броситься к ней, обнять и сказать: «Не плачь, мамочка, я всё оплачу, я за тобой буду ухаживать».
Я стояла и молчала.
— Продукты разберёшь сама? Или помочь?
— Останься, — прошептала она.
— Не могу, у меня работа. Мне помогать некому, приходится надеяться только на саму себя.
Я вышла в подъезд и прислонилась к холодной стене. Сердце колотилось. Столько лет я была врагом, оклеветавшим её «кровинку». Она не брала трубку, когда я пыталась дозвониться после того случая, пока не поняла: хватит. А теперь — «доченька».
***
Через два дня мне позвонила уже сама мать.
— Аня, у меня молоко прокисло, и хлеб закончился. А курьер не может подняться, домофона нет, соседка уехала тоже, помочь некому... Может, заедешь?
Я заехала. Потому что совесть. Проклятая совесть, которую она во мне воспитала, но сама забыла включить, когда речь зашла о сыне.
Я купила хлеба, молока, ещё каких-то лекарств в аптеке. Поднялась. Она опять ныла. Опять про то, какой он скотина, какой неблагодарный, пропал совсем.
— А ты напиши ему, — сказала я, разгружая пакеты в холодильник. — Скажи, что мать сломала ногу. Может, очнётся.
— Писала уже. Молчит.
Я закрыла холодильник и посмотрела на неё. Передо мной была беспомощная женщина. Но внутри у неё, глубоко, всё еще жил тот монстр, который когда-то сказал: «Сама напросилась».
— И что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила я тихо. — Переехала к тебе? Ухаживала? Бросила свою жизнь, которую я строила все эти годы, пока ты нянчилась с его женой и ребёнком?
— Я не прошу бросать... Но помоги, доча. Ты же у меня одна теперь.
— Я была одна всегда, мама. — Я взяла сумку. — Даже когда жила с вами. Ладно, позвоню на днях. Если что-то срочное — звони в соцзащиту, пусть оформляют сиделку.
Я вышла быстро, чтобы не видеть её обиженного лица. Спускалась по лестнице и думала: почему тот, кто разбил тебе сердце, всегда остается самым любимым? Почему предательство прощают, а правду — нет?
Я шла к метро через дворы. Впереди, на лавочке, молодая мама качала коляску. Я замедлила шаг. Из подъезда соседнего дома вышел ОН. Брат. Увидел меня, усмехнулся, кивнул и пошёл в другую сторону. Живой, здоровый, довольный. В той самой квартире, купленной на мамины деньги.
Я сжала ключи в кармане так, что они впились в ладонь.
Мать плачется мне. А он живёт в ста метрах и даже не берет трубку.
И знаете, что самое горькое? Если завтра она позвонит и скажет, что умирает, я, скорее всего, приеду. А он — нет. И она будет плакать и снова называть меня «дочей». До следующего раза.
Я приеду. Я заплачу. Я помогу.
Но я никогда не забуду ту ночь, свои босые ноги на ледяном асфальте и её слова: «Сама виновата».
С нетерпением жду ваши 👍 и комментарии 🤲🤲🤲. Будьте счастливы и здоровы! ❤️ ❤️ ❤️