Имя Елизаветы Батори до сих пор окружено числами, от которых стынет воображение — десятки, сотни, а по некоторым показаниям и шесть сотен жертв; но чем глубже мы вчитываемся в судебные акты 1611 года, тем отчётливее проступает иной вопрос: действительно ли в стенах Чахтицкого замка вершились неслыханные злодеяния, или же Европа получила удобный миф, позволивший устранить богатую и опасную вдову в эпоху религиозных и политических бурь?
Род Батори и тень Реформации
В северо-западных пределах старой Верхней Венгрии, где отроги Малых Карпат обрываются в туманную долину Вага, и ныне стоит мрачный силуэт Чатхтицкого замка. Его зубчатые стены, почерневшие от ветров и времени, давно лишены кровли и гарнизона, но сохраняют нечто более цепкое, нежели камень: память. В этой памяти — имя, которое уже три столетия произносится с одинаковым содроганием и любопытством: Елизавета Батори. Историк, обращающийся к делу Батори, неизбежно оказывается между двух огней. С одной стороны — холодные акты следствия 1610–1611 годов, протоколы допросов, подписанные королевским палатином Дьёрдем Турзо. С другой — народное воображение, породившее образ графини, купающейся в крови девственниц ради продления молодости. Между документом и легендой пролегает очень тонкая грань.
Елизавета родилась 7 августа 1560 года в одном из наиболее влиятельных родов Трансильвании. Дом Батори дал Европе не только военачальников и магнатов, но и князей; достаточно вспомнить Стефана Батори, впоследствии короля польского и великого князя литовского. Семейные союзы переплетались с политикой, а политика — с религиозной рознью эпохи Реформации. В Венгрии конца XVI столетия протестантские и католические партии не только спорили о догматах, но и делили земли, доходы и влияние при дворе Габсбургов. В пятнадцать лет Елизавета была обручена с представителем старинного рода Надашди — Ференцем Надашди, прозванным «Чёрным беем» за свою свирепость в войнах против турок. Свадьба состоялась в 1575 году, и молодая графиня переселилась в замок Чахтице — суровую твердыню, воздвигнутую над скалистыми уступами Малых Карпат. Свадебные торжества в Вараждине, как сообщают позднейшие хронисты, длились несколько дней; на них присутствовало до четырех тысяч гостей — число, которое, быть может, следует считать риторическим преувеличением, но оно соответствует размаху той эпохи. Управление обширными владениями — в том числе Чахтицким замком — легло на плечи молодой хозяйки.
О Чахтице следует сказать особо. Замок, известный ныне как руины на территории современной Словакии, в конце XVI века представлял собой сложную систему башен, внутренних дворов и подземных переходов. По описанию венгерского хрониста Миклоша Иштвана (рукопись 1612 года, хранящаяся, по свидетельству профессора Ференца Геллера, в частной коллекции семьи Дьёрфи), в подвалах замка имелись «узкие каменные покои, где человек мог стоять лишь согнувшись, и где сырость падала со сводов, как слёзы». Эти слова, возможно, были преувеличением, но сам характер крепости предрасполагал к рождению легенд.
Первые слухи и свидетельства
Первые годы брака Елизаветы не давали повода для подозрений. Она управляла обширными землями в отсутствие мужа, который почти постоянно находился в военных походах. Из сохранившихся писем (в частности, переписки 1585–1591 годов, опубликованной историком Яношем Кираем в 1893 году) явствует, что графиня обладала умом деловым и волей твёрдой. Она лично разбирала судебные тяжбы, распоряжалась доходами и заботилась о дисциплине среди слуг. Но смерть Ференца Надашди в 1604 году стала поворотным пунктом. Овдовевшая графиня оказалась хозяйкой огромных владений и матерью троих детей. И именно с этого времени, по утверждению ряда свидетельств, замок Чахтице стал местом странных исчезновений. В деревнях, принадлежавших графине, начали исчезать крестьянские девушки, отправленные в замок «на обучение» — шитью, манерам, ведению хозяйства. Родители, как следует из позднейших протоколов, жаловались местным пасторам; но жалобы, по-видимому, тонули в страхе перед властью. В архиве города Трнавы (ныне Словакия) хранится копия показаний некоего Яноша Уйвари, датированных мартом 1611 года, где он утверждает, что «видел тела дев, бледные и изможденные, вынесенные ночью к подножию замка». Историческая наука склонна относиться к подобным свидетельствам с осторожностью: допросы велись в атмосфере давления, а многие показания были получены под пыткой. Особое место среди показаний занимает свидетельство служанки Доротьи Семтеши, утверждавшей, что графиня лично присутствовала при истязаниях. Она описывает иглы, вонзённые под ногти, и обнаженных людей, выброшенных в холодную зиму на улицу.
Заинтересованный слухами, в декабре 1610 года палатин Турзо прибыл в Чахтицы для проведения расследования. По официальной версии, он застал графиню «на месте преступления», обнаружив в замке одну мёртвую девушку и нескольких умирающих. Уже в январе 1611 года начался процесс. Следственные протоколы 1610–1611 годов, составленные по приказу Турзо, упоминают десятки, а по некоторым данным — свыше сотни крестьянских девушек, якобы погибших в стенах замка. Документ, приписываемый некоему пастору Иштвану Магьяри, содержит число «650», однако оригинал этого списка не сохранился, и его существование известно лишь по пересказам позднейших авторов. Любопытно, что сама Елизавета к суду не привлекалась публично: её положение и родственные связи не позволяли вынести приговор в открытом заседании. Вместо этого она была заключена в одной из башен собственного замка, где и скончалась 21 августа 1614 года.
Правдивость выдвинутых обвинений
Род Батори находился в сложных отношениях с Габсбургским двором, а вдовствующая графиня обладала огромным состоянием. Не могла ли её судьба быть предопределена борьбой за влияние? После смерти Ференца Надашди графиня управляла значительными имениями. А королевская казна, истощённая войнами с Османской империей, нуждалась в средствах. Известно, что король Матьяш II был должен семье Надашди значительные суммы. Конфискация владений Батори позволяла частично решить эту проблему. Хотя формально имущество не было изъято полностью, фактический контроль над ним перешёл к родственникам и короне.
И всё же некоторые детали, почерпнутые из протоколов допросов слуг — Иллоны Йо, Доротьи Семтеши и Каталины Бенко, — поражают своей однообразной жестокостью описаний. Говорилось о наказаниях иглами, о холодной воде зимою, о телах, зарытых вблизи стен. Один из свидетелей утверждал, что видел в подземелье «каменный стол с желобами для стока жидкости». Подобные детали трудно объяснить исключительно вымыслом, хотя и нельзя исключить, что пытки, применявшиеся при допросах, исказили показания. Особенно же интригует мотив, который позднейшая литература превратила в символ: омоложение через кровь. В протоколах XVII века прямых упоминаний о купаниях в крови нет; этот образ появляется позднее, в трудах и памфлетах XVIII столетия. Тем не менее в одном малоизвестном письме, датированном 1609 годом и якобы найденном в архивах Кашши (ныне Кошице), упоминается «красная купель», о которой говорили слуги замка. Что означало это выражение — ритуал, аллегорию или зловещую клевету?
Подлинность этой легенды оспаривается; но тем не менее в народной традиции Трансильвании Батори постепенно превратилась в ночную владычицу, сродни вампирическим персонажам. Здесь следует помнить, что регион, породивший впоследствии литературный образ графа Дракулы, уже в XVII веке был насыщен верованиями о нежити и кровопийцах. Мистика не столько родилась из преступления, сколько облекла его в понятные для народа формы. Важно учитывать и характер того времени: в соседних областях Священной Римской империи уже разгорались процессы над ведьмами, и представление о женщине, заключившей союз с тёмными силами ради сохранения красоты, легко укоренялось в народном воображении.
Судебный процесс в деталях
С января по март 1611 года в Трнаве и Братиславе велись допросы слуг и приближённых графини. Эти документы, частично опубликованные в XIX веке венгерским историком Арпадом Клаузеном, представляют собой редкий пример судебной сумятицы, где страх, слухи и действительность смешаны в клубок, который едва возможно распутать. Палатин Дьёрдь Турзо действовал быстро. Уже 2 января 1611 года были допрошены Доротья Семтеши, Илона Йо и кухонный слуга Янош Фичко. Их показания во многом совпадают: упоминаются истязания розгами, иглами, огнём; говорится о наказаниях за малейшие проступки — не так поданную воду, неровно зашитый шов, неловкий поклон. В протоколах фиксируются десятки имён девушек — Каталин, Маргит, Анна, Уршула. Некоторые фамилии повторяются, что позволяет предположить реальность их существования. Однако всякий, кто знаком с судебной практикой начала XVII века, знает цену признаниям, полученным под пыткой. Доротье Семтеши были отрублены пальцы перед казнью; Яноша Фичко жгли раскалённым железом. Подобные меры неизбежно влияли на характер показаний. Историк вынужден задаваться вопросом: насколько описанные сцены отражают действительность, а насколько — ожидания следствия?
Число 650
Особое внимание привлекает так называемый «список жертв», якобы найденный в замке. Одна из свидетельниц, Сусанна Бенецки, утверждала, что видела книгу, где было записано 650 имён жертв Елизаветы Батори. Этот фрагмент показаний стал впоследствии краеугольным камнем всей легенды. Но ни самой книги, ни её копии обнаружено не было. Некоторые исследователи полагают, что цифра могла быть произнесена в состоянии крайнего отчаяния или внушена допрашивающими. Другие указывают на косвенные данные: за период с 1595 по 1610 год в окрестностях Чахтиц действительно отмечено необычно большое число смертей среди молодых женщин. В приходских книгах деревни Вишнове, например, за 1602–1609 годы зафиксировано более двадцати случаев «неожиданной кончины» девушек, служивших в замке. Эти записи не доказывают массового убийства, но усиливают подозрения.
Некоторые врачи XVII столетия, в частности доктор Матяш Либенци, в трактате «De morbis feminarum» (1622), упоминали о «чёрной меланхолии», поражающей женщин знатного происхождения, склонных к уединению. Симптомы включали раздражительность, бессонницу, приступы ярости. Хотя имя Батори в трактате не названо, позднейшие комментаторы XIX века усматривали в этом косвенный намёк. Можно предположить, что после смерти мужа в 1604 году и в условиях политической изоляции Елизавета переживала тяжёлый психологический кризис. Её письма к управляющим имениями становятся более резкими; в них всё чаще звучат угрозы наказаний. Если принять версию о психическом расстройстве, то перед нами не кровавая вампирша, а человек, сломленный обстоятельствами и собственной властью.
В марте 1611 года сообщники графини были казнены. Доротья Семтеши и Илона Йо — сожжены после предварительных увечий; Янош Фичко — обезглавлен. Сама Елизавета осталась в заключении в Чахтицком замке, где её комната была замурована, оставив лишь узкое отверстие для пищи и воздуха. Этот факт подтверждён несколькими независимыми источниками, включая отчёт нотариуса Андраша Керестури. 21 августа 1614 года стража обнаружила её мёртвой. Причина смерти в документах не указана; предполагается естественная кончина. Погребение прошло без пышности, в семейном склепе в Чахтицах. Уже через несколько десятилетий место захоронения стало предметом споров; в XVIII веке крестьяне утверждали, что гроб был перенесён тайно.
Купание в крови
Любопытно, что наиболее жуткие подробности — ванны из крови, железная дева, ритуальные обряды — отсутствуют в ранних протоколах. Они появляются в более поздних сочинениях, особенно после публикации хроники, приписываемой Ласло Туроци в 1729 году. Именно там графиня впервые предстаёт не просто жестокой хозяйкой, но существом, стремящимся продлить молодость посредством девственной крови. Просвещённый век, казалось бы, должен был отвергнуть подобные фантазии; однако именно в это время возникает интерес к «курьёзам человеческой природы». Батори становится удобным примером крайности — доказательством того, как далеко может зайти испорченная власть.
В XIX столетии, на волне романтического увлечения Средневековьем и Трансильванией, её имя всё чаще связывают с темами вампиризма. После публикации романа «Дракула» образ кровопийцы получает устойчивую художественную форму, и Батори начинает восприниматься как исторический прототип женского вампира. Это сближение, строго говоря, лишено документальной основы, но оно оказалось чрезвычайно плодотворным для литературы и театра. Интересно, что к концу XIX — началу XX века венгерские историки предпринимают попытки реабилитации графини. Публикуются архивные материалы, подчёркивается противоречивость показаний, указывается на возможную политическую заинтересованность Дьёрдя Турзо. В национальном контексте Батори начинает рассматриваться не только как преступница, но и как жертва династической борьбы в эпоху правления Матьяша II.