— Кость, мы уже говорили об этом, — спокойно сказала Марфа, раскладывая жареную картошку по тарелкам. — Я не буду эту квартиру ни отдавать, ни продавать.
Костя, надув губы, смотрел в тарелку.
— Я здесь как приживалка!
— Вообще-то Костик прав, — заговорила Тамара Васильевна, трогая вилкой картошку, точно та была пауком и могла выпустить ножки и убежать. — Это неприлично, когда у жены есть своё жильё, а у мужа нет.
— Вот именно! — подтвердил Костик. — Мама права.
Марфа с тоской посмотрела в синее сумеречное окно. Напротив светилось жёлтым окно мансарды в новой, ещё светлой, железной крыше. Можно было разглядеть стоящий там книжный шкаф и деревянный стол со стульями. Окно выглядело уютным и безопасным.
Вообще Марфа любила свою квартиру, с тремя просторными комнатами и ещё более просторной кухней. Любили её и Костик с Тамарой Васильевной, а когда-то Марфа думала, что Костик любит её. Теперь же Марфу не любил никто. И Марфа понятия не имела, что ей со всем этим делать. Что делать с Костей, который уже полгода намекал, что неплохо бы продать эту квартиру и купить другую, побольше, что делать с Тамарой Васильевной, которая те самые полгода назад переехала к ним как бы «помочь по хозяйству» и осталась навсегда.
Когда-то, когда была ещё жива бабушка, квартира эта была самым лучшим и местом на свете, и, наверное, поэтому Марфа так противилась любым изменениям в ней. Как и при бабушке, на стене спальни висел ковёр с огромными розами (свекровь, входя к ним с Костиком, всегда презрительно поджимала губы при виде этих роз), как и при бабушке, на углу тёмного, с резьбой, кухонного буфета, висела вязаная из толстых красных ниток грелка-курица на чайник. Эту курицу Марфа очень любила и даже спала с ней, когда была маленькая.
Она подняла глаза на буфет: его стенка была гладкой и пустой.
— Где грелка? — спросила она. — Здесь висела...
— А... это... — Тамара Васильевна досадливо поморщилась. — Я её выкинула.
— Что?! — Марфа вскочила. — Её бабушка вязала!
— И что? — Тамара Васильевна равнодушно посмотрела на неё. — Это мещанская дрянь.
— Так. — Марфа снова села. — Сейчас вы пойдёте и принесёте её обратно.
— Костя! Ты слышишь, как она со мной разговаривает? — Тамара Васильевна отложила вилку. — Она хочет, чтобы я копалась в помойке!
— Извинись перед мамой! — коротко сказал Костя, не прекращая жевать.
— С какой стати? — ответила Марфа. — Не я же беру чужие вещи и выбрасываю их.
— Чужие?! — взвилась Тамара Васильевна и бросила вилку. Та отскочила от тарелки и упала на пол, запачкав бежевую плитку крошками от жирной картошки. — Мы семья и у нас всё общее! Так что, запомни, после замужества нет ничего своего или чужого! Только наше!
— В таком случае поднимите нашу вилку и вымойте её, — сказала Марфа.
— Костя! — взвизгнула Тамара Васильевна. — Она мне хамит!
Костя облизал свою вилку и встал из-за стола.
— Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому, — произнёс он.
***
Когда Костя волок её по коридору, она не кричала, потому что ей было невыносимо стыдно. Так не бывает у нормальных людей, так не должно быть у неё. Только маргиналы, те, которые пьют пиво на лавочках у детского грибка, могут тащить своих жён по коридору, а они, эти жёны, могут хвататься за дверные косяки и надеяться, что это всё не по-настоящему. И только когда Костя швырнул её на пол кладовки, и захлопнул дверь, и Марфа осталась в темноте, из её глаз полились жгучие злые слёзы.
Костя что-то спросил у матери, та ответила:
— Ничего, пусть попросит как надо и извинится. Или под себя гадит.
И припечатала:
— Дрянь!
Марфа обхватила себя руками за плечи, пытаясь остановить дрожь и рыдания, которые точно стали частью её самой. Из-под двери пробивалась бледная полоска света и ещё откуда-то дуло. Марфа отодвинулась от двери, подумала, что надо найти что-то, на чём сидеть, чтобы не просквозило. И только потом сообразила, что дуть в кладовке неоткуда — здесь не было ни окон, ни вентиляции.
Она поводила рукой вокруг себя и поняла, что дует из-за здоровенной коробки. Она с трудом оттащила её от стены, затем попыталась нащупать трещину или дыру, но рука провалилась в пустоту. Марфа отпихнула коробку, прислушалась: Костик с мамашей разговаривали на кухне.
— Подпишет! — отвечала Тамара Васильевна на какой-то вопрос Костика. — Я уже приготовила документы.
Костик что-то пробубнил.
— Да кому ей жаловаться-то?
Марфа ощупала нишу, которой здесь быть просто не могло, и слегка залезла в неё, ожидая, что вот-вот упрётся головой в стену. Но стены не было, и тогда Марфа поползла. Она не знала, зачем она это делает и что на том конце тоннеля, но ей хотелось убраться из кладовки. Через какое-то время Марфа почувствовала, что может выпрямиться.
Она стояла в коридоре, очень длинном и широком, на полу которого что-то блестело. Когда Марфа сделала несколько шагов, то увидела трамвайные рельсы. Вдоль стен стояли застеклённые книжные полки с книгами, совсем как у неё дома, но что там были за книги, из-за темноты было не прочитать.
Тусклый свет проникал из-за застеклённой двери, и Марфа направилась к ней. Она постояла, пытаясь понять, есть ли за ней кто-то. Сердце билось где-то у горла, и Марфа совершенно забыла про Костика и его мамашу. Наконец она решилась и толкнула прохладное стекло.
Марфа отшатнулась, когда встретилась взглядом с пустыми глазницами огромной головы, лежащей на полу, вымощенном крупными плитами. Затем она выдохнула: всего лишь голова статуи, большой и странной: с выступающими над верхней губой клыками. Голову выбеливал очень яркий и какой-то волнистый лунный свет, льющийся из арочных окон. Наверное, это мастерская скульптора. Марфа огляделась, но обнаружила только выкрашенный в блёкло-жёлтый кухонный шкафчик и железную раковину. Марфа покрутила кран и оттуда полилась ледяная вода. Она подставила под неё запястья с наливающимися синяками и опять заплакала.
Поплакав и охладив синяки, Марта посмотрела в окно: там был заросший двор с почти облетевшими кустами, за которыми виднелось что-то блестящее, и окруженный двухэтажными оштукатуренными домами с массивными белыми колоннами. Марфа долго смотрела на них: она жила на третьем этаже, здесь же был первый. Луна, видимо, находилась за домом, потому что, хоть она и освещала всё ярким неровным светом, но саму её видно не было.
Она вернулась в коридор, толкнула ещё одну дверь и обнаружила там большую ванную с хрусткой зеленоватой плиткой, унитазом с высоко подвешенным бачком и собственно ванной на медных ножках, изображающих суставчатые лапки какого-то насекомого. Расслабившись, Марфа щёлкнула выключателем, и под потолком, ослепив её, зажглась лампа-шарик. Но нарушать темноту Марфе показалось неприличным, и она погасила свет. И ещё она никак не могла найти выход из квартиры, пока не открыла третью дверь, за которой оказалась комната с такими же, как в первой, арочными окнами, только с балконной дверью. Еще здесь стоял диван со скомканным толстым одеялом, а посередине был фонтан с низким круглым бассейном и чашей-цветком. Воды в фонтане не было, зато в бассейне и чаше стопками лежали книги и журналы. В углу примостилась чёрная печка-буржуйка с узорами на боках.
Марфа нерешительно приоткрыла балконную дверь и её обдало холодном. Пальто или куртки у неё не было, и она завернулась в одеяло. Марфа ожидала, что сейчас в воздух поднимется туча пыли, но одеяло оказалось всего лишь очень тяжёлым. Она вышла наружу, спустившись во двор по стёртым каменным ступенькам, и наконец-то посмотрела на луну.
Луна была лошадью, огромной и белоснежной, нет, сияющей, серебристой, жемчужной. Она неспешно перебирала в невесомости копытами и бежала куда-то в невесомости, медленно поворачиваясь к земле то спиной, то боком. От её волнистой гривы бежали полосы холодного света, и Марфе было страшно думать, что будет, если одно из исполинских неподкованных копыт вдруг заденет Землю. Темным глазом лошадь посматривала вниз, и, возможно, видела Марфу. Лошадь была спокойной, древней и вечной. На глазах Марфы снова выступили слёзы, но на этот раз не от обиды или боли, а от осознания величия лошади и её странного все понимания. Она голову — ей срочно требовалось посмотреть на что-то обычное. Под ногами была обычная ноябрьская земля с жухлой травой, а когда Марфа огляделась, то увидела бронзовую карусель — это она блестела из кустов в комнате с головой. Карусель состояла из семи начищенных сверкающих черепах размером с кресло каждая. Марта не очень поняла, как на них сидеть, но всё же подошла и, подстелив под себя кусок одеяла, села на панцирь. Карусель чуть провернулась без единого скрипа, а Марфа опять стала смотреть на лошадь. Лошадь в ответ смотрела на неё добрым тёмным глазом.
Марфа сидела на черепашьей карусели, пока ноги не заледенели, потом вернулась в комнату. Она закрыла балконную дверь, упала на диван и укрылась одеялом. Чувствуя, как отогреваются под ним ступни, она вызвала в памяти образ лунной лошади и сразу же провалилась в сон.
Существо с серебристой шерстью и размером с крупную собаку прошло мимо бронзовой карусели и поднялось по ступенькам. Лапой оно подцепило дверь и очутилось в комнате. Принюхалось, посмотрело на спящую Марфу и, цокая когтями, легко побежало в коридор.
***
Тамара Васильевна спала чутко, и сразу проснулась от стука. Посмотрела на часы — час ночи. Нехотя она встала, накинула халат и вышла в коридор, на ходу завязывая пояс. Из спальни доносились звуки выстрелов — Костик играл в компьютер и ничего не слышал.
— Костя! — позвала она.
Звуки стихли, скрипнул стул и Костя вышел в коридор, одетый только в семейные трусы. Он лениво почесал объёмистый живот.
— Ну чего?... — он зевнул.
— Эта твоя там буянит. — Тамара Васильевна поморщилась. — Выпусти, если прощения попросит, а нет, так дай оплеуху.
В дверь кладовки снова чем-то ударили, затем заскреблись. Костик вразвалку подошёл к двери и стукнул по ней ногой в тапке.
— Ты чего там?
Вместо ответа дверь ощутимо дрогнула.
— Она так соседей разбудит, а они, чего доброго, полицию вызовут, — сказала Тамара Васильевна.
— Эй, ночь уже, спи! — Костик ещё раз пнул дверь. Потом помолчал и спросил:
— Марф?
В кладовке молчали.
— Она тобой манипулирует! — произнесла Тамара Васильевна, поджимая губы. — Я эти штучки знаю. Притворяется, что ей плохо и она не может говорить. Дай оплеуху — лучшее лекарство.
Костик распахнул дверь кладовки, и на него жёлтыми глазами уставилась голова. Больше всего она походила на голову крупной собаки вроде добермана, если не считать выступающих верхних клыков, была серебристо-серой и висела в воздухе, ни на чём не держась.
— Что за хрень?!... — Костик сделал шаг назад.
Голова с лёту впилась ему в живот. Костик завопил высоким тонким голосом, попятился и врезался спиной в вешалку, уронив пальто с лисьим воротником Тамары Васильевны и их с Марфой куртки. Тварь вгрызалсь ему в кишки.
— Мама! — завопил Костик. — Помоги!...
— Что она с тобой сделала?! Что? — Тамара Васильевна стояла дальше и в тусклом свете из спальни и своей комнаты могла только увидеть, как что-то ударило Костика в живот.
Наверное, мерзкая девка чем-то кинула в него. Тамара Васильевна бросилась к сыну, уже сползшему на пол и хрипящему. В огромной дыре в его животе что-то ворочалось и чавкало, изо рта Костика текла кровь. Увидев это, она завопила, потянулась к сочащейся красным и пахнущей испражнениями ране, затем вскочила, чтобы бежать к двери и звать на помощь. В её картине мира соседи всегда должны помогать, а про мобильный она даже не вспомнила.
Серебристая, а теперь красная голова вынырнула из живота Костика и вцепилась в шею Тамары Васильевны сбоку. От толчка она осела на пол рядом с сыном, попыталась ударить голову, но ослабевшие руки только скользнули по влажному от крови меху. Костик попытался запихнуть кишки обратно в живот, но ему это не удалось.
— Ма-ма... — он завалился на бок и пополз в сторону двери с таким упорством, какого никогда раньше не проявлял.
Собачья голова оторвалась от Тамара Васильевны, чьи глаза уже начали стекленеть, и взлетела под потолок с лепниной. И тогда из кладовки вышло тело, серебристое и изящное, с длинными гибким хвостом. Там, где положено было быть шее, зияла круглая дыра, усеянная тысячей мелких острых зубов, которые к тому же беспрестанно двигались, как поршни. Если бы кто-то захотел и сумел бы рассмотреть эту дыру поближе, то он увидел бы, как усеянная зубами внутренняя поверхность закручивается подобно ракушке.
Серебристое безголовое существо цапнуло когтистой лапой Костика за голую ногу и подтащило к себе. А затем стало всасывать его в себя. Первой зубы перемололи левую руку, затем хрустнула ключица, а шея Костика согнулась под неестественным углом, глаза бешено завращались, но кричать уже он не мог.
Закончив с Костиком, существо занялось Тамарой Васильевной, а голова наблюдала из-под потолка. Когда же и второй труп был поглощён, существо стошнило тапками и обрывками халата, после чего оно, такое же стройное, как и в начале, удалилось обратно в кладовку.
Марфа проснулась, когда за окнами уже стало сереть, и чувствовала себя на удивление выспавшейся. Она снова завернулась в одеяло, вышла на улицу, но лошади в небе не было. Тогда Марфа вернулась в комнату, оставила одеяло на диване и умылась в ванной с зеленой плиткой. Постояла немного в кухне с гигантской головой, посмотрела во двор с бронзовой каруселью. Ей не хотелось уходить, но ещё меньше хотелось, чтобы Костик и его мамаша обнаружили проход.
Коробка стояла в том же положении, в каком оставила её Марфа, а дверь кладовки была открыта, и сердце неприятно заныло: значит, они уже обнаружили, что её нет. Из двух приоткрытых дверей падали две полоски света: желтоватая от лампы из комнаты Тамары Васильевны и бледный свет от компьютера из их с Костиком спальни разгоняли утреннюю серость. Марфа сделала шаг из кладовки, и под ногой чавкнуло. Только сейчас она обратила внимание на отвратительный запах.
Марфа включила свет — пол в прихожей покрывали кляксы розоватой слизи, в которой плавали ошметки тряпья. Она осторожно ступила между этими мерзкими кучами, зажимая рот.
— Кость! — позвала она, на самом деле не желая, чтобы он откликнулся.
Никто не ответил, а Марфа заметила что-то блестящее в одной из слизистых луж, что-то, показавшееся ей очень знакомым. Преодолевая отвращение, она вытащила блестящий предмет с помощью щётки для одежды. Это была позолоченная, с искусственным рубином, серёжка Тамары Васильевны. Эти серьги она никогда не снимала. С помощью всё той же щётки Марфа исследовала вторую лужу и нашла там перекрученный, размочаленный, но узнаваемый тапок в синюю клетку, принадлежавший Костику.
Она сползла по стене, держа в руке изгвазданную щётку.
— Их нет, — прошептала она пустой и теперь уже полностью её квартире.
Сейчас она посидит немного и всё уберёт. И никто не будет на неё кричать и запирать в кладовке. Марфа счастливо улыбнулась вонючей жиже, покрывающей пол в коридоре.
