Соколов жил один, в квартире на третьем этаже пятиэтажки. Возвращался с работы около шести вечера, часто заходил в гастроном за водкой. Волков тренировал детей в спорткомплексе до восьми вечера, потом уходил через служебный выход, парковка была пустая. Крапивина каждое утро ходила на остановку по одному и тому же маршруту через переулок.
Я составил план. Начну с Соколова и Волкова, они главные. Потом остальные. Каждое убийство должно выглядеть как несчастный случай или естественная смерть. Милиция не должна связать их между собой. Только когда дойдет до последних, Рогова и генерала Жукова, можно действовать открыто. Потому что тогда уже будет все равно.
Середина сентября 1985 года. Я готов. Взял пистолет, сунул в карман пальто, сел в черную «Волгу», поехал к дому Соколова. Время пришло. Первая кровь. 14 сентября, суббота, 6 часов вечера. Я припарковался напротив дома Соколова на противоположной стороне улицы. Сидел в машине, курил, смотрел на подъезд. Руки дрожали.
В кармане лежал пистолет, холодный, тяжелый. Я думал: смогу ли? Смогу ли убить человека хладнокровно, не в бою, не на задании, а вот так, из мести? Вспомнил Катю, как она выглядела в гробу, бледная, с синяком на виске. Пятнадцать лет. Вспомнил записи из дневника. Он закрывал дверь на ключ. Он говорил, что папу посадят, если я расскажу. Руки перестали дрожать. Ярость выжгла страх.
В семь вечера из подъезда вышел Соколов. Среднего роста, полноватый, в серой куртке, с сумкой через плечо. Пошел по улице в сторону гастронома. Я знал этот маршрут. По субботам он покупал водку, возвращался домой, выпивал перед телевизором. Жил один, разведен, детей нет. Идеальная жертва.
Я вышел из машины, пошел следом. Держался на расстоянии. Он зашел в гастроном, вышел минут через десять с сумкой. Пошел обратно к дому. Я ускорил шаг, догнал его у подъезда. Окликнул:
— Павел Николаевич?
Он обернулся, посмотрел на меня с недоумением.
— Да, а вы кто?
Я улыбнулся.
— Я отец одного из ваших учеников. Хотел бы поговорить о дополнительных занятиях для сына. Можете уделить пару минут?
Он замялся, посмотрел на часы. Потом пожал плечами.
— Ладно, пойдемте, поговорим у меня. Только недолго, я устал.
Мы поднялись на третий этаж. Он открыл дверь, пропустил меня вперед. Квартира небольшая, однокомнатная, захламленная. Пахло застарелым табаком и немытой посудой. Он прошел на кухню, поставил сумку на стол, начал вытаскивать бутылку водки. Говорил, не поворачиваясь.
— Так что там с вашим сыном? В каком классе учится?
Я закрыл за собой дверь на защелку. Достал пистолет. Сказал тихо:
— Никакого сына у меня нет, Павел Николаевич. Зато были две дочери – Катя и Лена. Помнишь?
Он резко обернулся. Увидел пистолет. Лицо побелело, глаза расширились. Начал отступать, спотыкаясь о стул.
— Подожди, подожди, я не… Это не то, что ты думаешь. Она сама!
Я шагнул к нему, навел ствол в грудь.
— Не ври. Я читал ее дневник. Все, что ты делал полтора года. Каждую подлость.
Он поднял руки, голос стал жалким.
— Я не хотел ей зла, клянусь. Просто она была красивая, понимаешь? Я не мог сдержаться. Но я не убивал ее. Она сама прыгнула. Это не моя вина.
Я посмотрел на него, на этого жирного, потного мужика, который полтора года причинял боль моей дочери, а теперь оправдывается. И понял. Я не чувствую ничего. Ни жалости, ни сомнений. Только холодную решимость.
— Знаешь, что она написала в последней записке? Что лучше умереть, чем терпеть тебя еще два года? Ты убил ее, и теперь очередь твоя.
Ударил его рукояткой пистолета по голове. Он рухнул, застонал. Я ударил еще раз, сильнее. Он замолчал, обмяк.
Я оттащил его в ванную, положил на пол. Инсценировал несчастный случай. Расположил его так, будто он поскользнулся, упал, ударился головой о край ванны. Разбил бутылку водки на полу, пролил немного на его одежду. Пьяный учитель упал в ванной, разбил голову. Типичная бытовуха.
Вышел из квартиры, вытер ручку двери платком. Спустился по лестнице, никого не встретил. Сел в машину, уехал. Руки снова дрожали, но уже не от страха, от адреналина. Я только что убил человека. Первый раз в жизни. И знаешь что? Я не жалел. Ни капли.
Приехал домой, выпил полстакана водки залпом. Сидел на кухне, смотрел на список. Вычеркнул первое имя – Соколов. Семь осталось. Через два дня в газетах появилась заметка. «Трагически погиб заслуженный учитель физики Соколов П.Н. 52 года. Смерть наступила в результате несчастного случая в быту. Похороны состоятся на Ваганьковском кладбище. Милиция не усмотрела признаков криминала».
Я усмехнулся. Система даже не заподозрила. Значит, можно продолжать. Следующий. Волков. Действовать нужно быстро, пока смерть Соколова еще не остыла в памяти, чтобы не связали. 21 сентября. Пятница. Вечерняя тренировка в спорткомплексе заканчивается в 8. Волков обычно задерживается минут на 20. Убирает инвентарь, закрывает зал. Выходит через служебный выход на заднюю парковку. Там пустынно, освещение плохое. Идеальное место.
Я припарковался на той парковке за час до конца тренировки. Надел черную куртку, шапку. Взял нож, тихо, без шума. Выстрел привлек бы внимание. В 20.25 из служебного выхода вышел Волков. Высокий, спортивный, лет 40. Шел к своим «Жигулям», доставал ключи из кармана. Я вышел из-за угла здания, быстро подошел сзади. Он услышал шаги, начал оборачиваться. Не успел. Я схватил его за плечо, развернул к себе. Он увидел мое лицо, не успел понять, что происходит.
Я сказал:
— Это за Лену.
И ударил ножом. Один раз. Он охнул, глаза вытаращились. Снял с него часы, бумажник из кармана. Разбросал вещи рядом, инсценировка ограбления. Типичный криминал 90-х, которые уже начинались. Бандиты, грабежи, ножевые, милиция разводит руками.
Ушел через дыру в заборе спорткомплекса. Выбросил нож в канализационный люк на соседней улице. Уехал на машине. Дома сжег часы и содержимое бумажника в печке. Пепел смыл в унитаз. Второе имя вычеркнуто. Шесть осталось. Утром газеты писали: «Трагически погиб мастер спорта, заслуженный тренер Волков А.П. 41 год. Убит при ограблении на парковке спорткомплекса. Милиция ищет преступников».
Двое за неделю, никто ничего не связал. Соколов – бытовуха, Волков – криминал. Разные районы, разные обстоятельства. Милиция работает отдельно, не видит общей картины. Я сидел дома, смотрел на список. Два хищника мертвы. Те, кто ломал моих девочек, больше никогда не причинят боль другим детям.
Но этого мало. Остались те, кто молчал, кто покрывал, кто знал и не остановил. Их черед настанет. Октябрь 1985 года. Я дал себе две недели на подготовку следующего этапа. Смерть Соколова и Волкова прошла тихо, без шума. Милиция закрыла оба дела. Один – несчастный случай, второй – ограбление. Расследования формальные, никто не копает глубже. Система работает, как обычно, поверхностно, для галочки.
Следующие в списке — молчавшие. Завуч Крапивина, психолог Давыдова, директор Малышев, парторг Туманов. Четверо, кто знал, что происходит, но закрыл глаза. Четверо, из-за которых мои девочки не получили помощи. Крапивина первая. Она отказалась слушать Катю, когда та пришла за помощью. Назвала ее лгуньей, послала прочь. Хочу, чтобы она поняла: молчание – тоже преступление.
Изучил ее маршрут. Каждое утро в 7.20 выходит из дома, идет на автобусную остановку через переулок. Переулок узкий, мало людей в это время. Достаточно одного удара машиной. ДТП, наезд. Водитель скрылся. Типичная история для Москвы 80-х. 7 октября, понедельник. Я сидел в черной «Волге» на соседней улице. Ждал. В 7.15 завел мотор, выехал в переулок. Медленно ехал вдоль тротуара, высматривал ее.
В 7.22 она вышла из подъезда. Высокая сухая женщина в сером пальто с кожаной сумкой через плечо. Я пропустил ее вперед, дал пройти метров 20, потом добавил газ. Она шла по узкому тротуару вдоль стены дома, не оборачивалась. Я направил машину прямо на нее, в последний момент резко ускорился. Удар. Глухой. Она отлетела в сторону, упала на асфальт. Я не тормозил, проехал дальше, свернул на следующем углу, уехал.
Через час по радио передали. На улице сбитый пешеход. Женщина 50 лет, в тяжелом состоянии доставлена в больницу. Водитель скрылся с места происшествия. Свидетели говорят о черной легковой машине. Я ждал три дня. На четвертый в газете появился некролог. «Скончалась от полученных травм Крапивина Нина Федоровна, завуч средней школы номер 47. Похороны состоятся на Химкинском кладбище». Третье имя вычеркнуто.
Следующая – Давыдова, школьный психолог, которая должна была защищать детей. Но вместо этого отправила Лену к парторгу Туманову. Предала доверие, испугалась связываться с системой. С ней я решил действовать по-другому. ДТП второй раз подряд – милиция может начать проверять черные машины. Нужен другой метод. Несчастный случай в быту. Угарный газ.
Давыдова жила одна, в хрущевке на первом этаже. Газовая плита, старая, советская. Я знал из службы: если открыть газ ночью, когда человек спит, он не проснется. Угарный газ накапливается, человек засыпает глубже, потом задыхается. Выглядит как несчастный случай, забыла выключить конфорку. 23 октября, ночь. Я подошел к ее дому в 3 часа ночи. Окна темные, спит. Дверь на первом этаже выходит во двор. Замок простой, советский. Я открыл его отмычкой за минуту. Этому учили в школе КГБ.
Зашел в квартиру тихо, без шума. Она спала в комнате, дверь приоткрыта. Прошел на кухню. Газовая плита, четыре конфорки. Открыл все, не зажигая. Услышал тихое шипение газа. Постоял, убедился, идет. Вышел из квартиры, закрыл дверь. Ушел так же тихо, как пришел. Утром соседи обнаружили ее мертвой. Вызвали милицию, газовую службу. Вывод: трагический несчастный случай. Утечка газа, отравление угарным газом во сне. Давыдова Светлана Игоревна, 38 лет. Школьный психолог. Похороны на средства профсоюза. Четвертое имя вычеркнуто.
Ноябрь. Малышев, директор школы. Главный в школьной иерархии, знал обо всем, что происходит под его крышей. Мог остановить, мог защитить девочек. Но промолчал, потому что не хотел скандала, не хотел портить репутацию школы. Для него статистика и показатели были важнее детских жизней. Малышев жил в частном доме на окраине, в Кунцево. Двухэтажный дом, жена, взрослый сын. Сложнее, чем с предыдущими. Но я нашел слабое место. Каждый вечер он выходил на крыльцо покурить. Один, без свидетелей. Жена не любила запах табака в доме.
15 ноября, вечер. Я пришел к его дому в 10 часов, спрятался в кустах у забора. Ждал. В половине одиннадцатого открылась дверь, он вышел на крыльцо. Высокий и седой, в домашнем халате. Закурил, стоял, смотрел в темноту. Я подошел сзади. Он услышал шаги, обернулся.
— Кто здесь?
Я вышел на свет крыльца. Он прищурился, не узнал.
— Вам чего?
Я сказал:
— Я отец Кати и Лены, помните? Они учились в вашей школе, потом покончили с собой.
Он напрягся, сделал шаг назад.
— Вы чего здесь делаете? Как вы посмели прийти к моему дому?
Я достал пистолет. Его лицо исказилось от страха.
— Стойте, стойте! Что вы творите? Я директор школы, заслуженный учитель! Вы с ума сошли?
Я сказал тихо:
— Мои дочери пришли к вам за помощью. Через завуча, через психолога. Сигналы были, вы все знали. Могли остановить Соколова и Волкова, но промолчали. Из-за вас они мертвы.
Он замахал руками.
— Нет, нет, я ничего не знал. Крапивина не докладывала. Я не в курсе был. Если бы знал, обязательно принял бы меры.
Я посмотрел ему в глаза и увидел ложь. Он знал. Просто закрыл глаза, потому что так удобнее. Толкнул его в грудь. Он споткнулся о край крыльца, потерял равновесие, упал с высоких ступенек на бетонные плиты внизу. Удар затылком. Я спустился, проверил пульс. Мертв. Перелом основания черепа. Положил рядом с ним недокуренную сигарету, как будто он курил, оступился, упал. Несчастный случай. Пожилой человек, скользкие ступени, темнота.
Ушел через соседний двор. Никто не видел. На следующий день газеты: «Трагически погиб директор школы номер 47 Малышев Григорий Семенович, 61 год. Несчастный случай в собственном доме. Упал с крыльца, скончался на месте. Похороны за счет ГорОНО». Пятое имя вычеркнуто.
Декабрь. Остался Туманов. Парторг райкома. Человек с серьезными связями. Именно он покрывал Соколова и Волкова через свои контакты в органах. Именно он угрожал Лене, когда она пыталась рассказать психологу. Говорил ей: «Не выдумывай, это может плохо кончиться для твоей семьи». Туманова просто убить не получится. У него охрана, водитель, статус. Он не ходит пешком по темным переулкам. Нужен другой метод, незаметный, тихий. Яд.
Дигоксин, который я достал через знакомого врача. Передозировка вызывает острую сердечную недостаточность. Быстро, эффективно. Выглядит как естественная смерть. Туманов обедал каждый день в одном и том же месте. В столовой обкома, закрытой для номенклатуры. Но я знал официантку Риту. Она работала там пять лет. Когда-то я помог ее мужу с делом. Он был неправильно обвинен в краже. Я замял через связи. Рита была мне благодарна. Говорила, если что нужно, обращайтесь.
Я обратился. Пришел к ней домой, объяснил. Мне нужно добавить кое-что в еду одному человеку. Никаких подробностей. Она поняла, что это опасно, но не спросила, зачем. Просто кивнула.
— Кому и когда?
— Туманов. 20 декабря. Обед.
Она взяла ампулу, спрятала. 20 декабря я ждал дома. В 4 часа дня позвонила Рита. Голос дрожал.
— Все сделано. Он выпил чай. Через 10 минут стало плохо. Скорая увезла.
Вечером по радио: «Скоропостижно скончался от сердечного приступа Туманов Олег Викторович, 54 года, парторг райкома, заслуженный партийный работник. Похороны с почестями». Шестое имя вычеркнуто.
Остались двое. Рогов и генерал Жуков. Люди из КГБ, которые покрывали всю цепочку сверху, они самые опасные, но и самые важные. Без них вся система не работала бы так слаженно. И их черед настанет в следующем году. Я дам себе передышку. Шесть смертей за три месяца. Нужно быть осторожным, чтобы не спалиться.
Новый год я встретил один. Сидел на кухне, смотрел на список. Шесть имен вычеркнуто. Два осталось. Катя, Лена. Я мщу за вас. Скоро все закончится. Январь 1986 года. Холод стоял лютый. Москва замерзала. Я начал подготовку к самому опасному этапу. Устранению майора Рогова. Моего бывшего сослуживца, человека, с которым мы 20 лет служили в одном управлении, сидели в засадах, отмечали награды. Иван Павлович Рогов, 48 лет, майор КГБ, заместитель начальника отдела по особо важным делам. Именно он дал команду не расследовать смерти Кати и Лены. Именно он сказал участковому: «Закрыть дело, не раздувать. Отец бывший пьяница, девочки были нестабильны». Именно через него Туманов получал крышу для своих прикрываемых.
Я узнал это случайно. В ноябре зашел в старый бар на Петровке, где собирались бывшие оперативники. Сидел в углу, пил водку, слушал разговоры. За соседним столиком два майора обсуждали дела. Думали, что никто не слышит. Один говорил другому:
— А помнишь, как Рогов закрыл то дело с девчонками, которые в школе покончили? Там отец бывший наш был, Орлов вроде. Рогов сказал, не трогать, отец алкаш, девочки сами виноваты, нечего мутить воду. А то разгребать потом придется, если учителей начнут проверять. Лучше тихо похоронить тему.
Я тогда не выдал себя. Допил, вышел спокойно. Но запомнил. Рогов. Значит, он стоял за всем. Он дал отмашку прокуратуре, милиции, школе, закрыть рты, не копать. Через него шла защита всей цепочки. Устранить Рогова сложнее, чем всех предыдущих. Он офицер КГБ, знает все методы, насторожен, осторожен. Живет в ведомственном доме на Кутузовском. Охрана, консьержка, соседи сплошь свои. К нему не подойдешь просто так. Но у каждого есть слабости.
Я начал следить, изучать. Выяснил: Рогов женат, двое детей, но есть любовница. Секретарша из соседнего отдела, Валентина, 28 лет. Встречается с ней дважды в неделю, по вторникам и пятницам, на съемной квартире в Измайлово. Уходит с работы якобы на задание, едет к ней, проводит два-три часа, возвращается домой. Там он уязвим. На чужой территории, без охраны, расслаблен. Там его и возьму.
Я узнал адрес квартиры через старые связи. Дом обычный, панельный, девятиэтажка. Квартира на седьмом этаже. Рогов приезжает к шести вечера, уезжает к девяти. Валентина остается ночевать. План простой. Поймать его, когда выходит от любовницы. В подъезде, между этажами. Поздно вечером, свидетелей мало. Быстро, тихо, эффективно. Но я хочу, чтобы он знал. Хочу, чтобы понял, за что умирает. Не просто пуля в спину, а разговор. Лицом к лицу.
Февраль. Я несколько раз прихожу к дому, изучая подъезд. Восьмой этаж пустой, там идет ремонт квартиры, никто не живет. Можно ждать там, между седьмым и восьмым. Когда он спускается, перехватить. Март. Пятница. Тринадцатое число. Я прихожу к дому в семь вечера. Поднимаюсь на восьмой этаж, сижу на ступеньках. В кармане пистолет. Жду. Холодно, но я терпелив.
В 8.40 слышу шаги снизу. Кто-то поднимается. Голоса двое, мужской и женский. Рогов и Валентина провожают его до лифта. Они останавливаются на седьмом этаже, прощаются. Она целует его, говорит что-то нежное. Он смеется, обещает позвонить. Дверь квартиры закрывается. Рогов идет вниз по лестнице. Лифт сломан, на ремонте. Я спускаюсь следом. Тихо, мягко. Он идет между шестым и пятым этажами, не оглядывается. Я ускоряюсь, догоняю. Кладу руку ему на плечо.
Он вздрагивает, оборачивается резко. Видит меня, узнает. Лицо меняется. Удивление, потом настороженность.
— Орлов? Ты что здесь делаешь?
Я достаю пистолет, направляю ему в живот. Тихо говорю:
— Тихо, Ваня, не ори. Пойдем наверх поговорим.
Он бледнеет, но не паникует. Профессионал. Оценивает ситуацию, понимает. Шансов нет. Медленно кивает.
— Ладно, пойдем.
Мы поднимаемся на восьмой этаж. Я веду его в пустую квартиру. Дверь открыта, там ремонт заброшен. Внутри строительный мусор, пахнет штукатуркой и краской. Закрываю дверь. Мы остаемся один на один. Рогов смотрит на меня, пытается взять себя в руки. Говорит ровным голосом:
— Витя, я понимаю, ты переживаешь из-за дочерей, но это не выход. Опусти пистолет, поговорим как люди.
Я качаю головой.
— Мы уже говорили, Ваня. Год назад, помнишь? Я приходил к тебе в кабинет. Просил помочь, расследовать. А ты сказал: похорони прошлое и живи дальше. Девочки мертвы, их не вернуть.
Он вздыхает.
— Ну так и есть. Я сочувствую, правда. Но что я мог сделать? Дело закрыто. Доказательств нет. Поднимать шум, навредить всем. И тебе в том числе. Ты же понимаешь, как система работает.
Я шагаю ближе. Пистолет направлен в его грудь.
— Именно поэтому ты здесь. Потому что ты часть системы, которая сожрала моих детей. Ты дал команду замять дело. Ты покрывал Туманова, а тот покрывал Соколова и Волкова. Целая цепочка. И ты в самом центре.
Он моргает, соображает.
— Стой. При чем тут Туманов? Что ты несешь? Я не знаю никаких Соколовых. Я только закрыл дело о самоубийствах, потому что мне приказали сверху. Генерал Жуков лично сказал не копать, не создавать проблем органам.
Я усмехаюсь.
— Вот именно. Тебе приказали, ты выполнил. Не задумался, не проверил. Просто поставил подпись и умыл руки. А мои дочери гнили в земле, пока ты ходил к любовнице и получал премии за выслугу.
Его лицо меняется. Понимание, страх, потом злость.
— Ты спятил, Орлов. Ты убил их всех, да? Соколов, Волков, остальные — это ты. Я слышал про эти смерти, думал совпадение. Но нет, это твоя работа.
Я киваю.
— Да, моя. Шесть уже мертвы. Ты седьмой. Остался только генерал Жуков.
Рогов делает шаг назад. Руки поднимает.
— Витя, послушай меня. Я понимаю тебя, честное слово, но это безумие. Ты не сможешь уйти от наказания. Тебя поймают, посадят, расстреляют, а дочерей это не вернет.
Я смотрю на него долго. Потом говорю тихо:
— Я не пытаюсь их вернуть. Я просто исполняю долг. Отец должен защищать детей. Я не смог при жизни, но могу отомстить после смерти.
Он видит решимость в моих глазах. Понимает. Переубедить не получится. Меняет тактику. Голос становится жестким.
— Значит, убьешь меня? Хорошо. Но тебя найдут за неделю. Весь аппарат КГБ будет тебя искать. Сбежишь к Насте? К ней первым делом придут. Думаешь, система тебя простит? Ты же сам служил, знаешь, как мы работаем.
Я пожимаю плечами.
— Я не собираюсь бежать, Ваня. Я доделаю работу до конца. Убью тебя, потом генерала. А потом сдамся. Или меня убьют при задержании. Мне все равно. Главное – список закончить.
Рогов смотрит на меня, качает головой.
— Ты потерял рассудок. Это не месть. Это самоубийство!
Я улыбаюсь.
— Может быть. Но зато Катя и Лена будут знать. Их отец не забыл, не простил. Наказал всех, кто виноват.
Поднимаю пистолет. Рогов закрывает глаза. Говорит последнее:
— Витя, я правда сожалею о твоих дочерях. Но система сильнее нас. Она всегда побеждает.
Я шепчу:
— Тогда пусть победит, но без тебя.
Выстрел. Глухой. В пустой квартире звук громкий, но снаружи не слышно. Стены толстые, ремонт заглушает. Рогов падает, кровь растекается по полу. Я смотрю на него секунд десять, потом ухожу. Спускаюсь по лестнице, выхожу из подъезда. Никто не видел. Сажусь в «Волгу», еду домой. Седьмое имя вычеркнуто. Остался последний. Генерал Жуков.
***
Апрель 1986 года. Две недели прошло после смерти Рогова. КГБ поднято на уши. Убит майор, свой человек, в подъезде у любовницы. Началось расследование. Проверяют всех, у кого были мотивы, связи, доступ. Меня пока не вызывали, но я знаю, скоро дойдет очередь. Я сижу в «Волге» напротив здания НИИ на окраине Москвы. Вечер, 11 часов.
Последний в списке генерал Жуков Анатолий Степанович, 62 года, начальник управления КГБ. Человек, который дал приказ Рогову закрыть дело о моих дочерях. Вершина пирамиды, главный покровитель всей системы молчания. Добраться до него оказалось сложнее всего. Генерал живет в правительственном доме под охраной, ездит на служебной машине с сопровождением, встречи только в здании КГБ или на закрытых объектах. Неприкасаемый.
Но у каждого есть слабость. У генерала Жукова – наука. Он защитил кандидатскую диссертацию по криминалистике, пишет статьи, консультирует НИИ судебной экспертизы. Раз в месяц приезжает сюда, в закрытый институт, на научный совет. Приезжает один, без охраны. Место секретное, внутри периметра, считается безопасным. Сегодня такой день. Я узнал через старые связи. Генерал на совете до 11, потом выходит к машине, уезжает домой. Водитель ждет у ворот. Между зданием НИИ и воротами метров сто по аллее, темный, фонарь один, плохо светит. Там я его возьму.
В половине одиннадцатого свет в окнах НИИ гаснет. Совет закончился. Я выхожу из машины, иду к зданию, прячусь за деревьями. Пистолет в кармане. Готов. Дверь открывается. Выходит генерал Жуков, высокий, седой, в длинном пальто, с портфелем. Идет по аллее к воротам, не спешит. Видимо, думает о чем-то, голова опущена. Я выхожу из тени, встаю на пути.
Он поднимает голову, видит меня, останавливается. Прищуривается.
— Молодой человек, вам чего? Вы кто?
Я достаю пистолет, направляю на него. Его лицо каменеет.
— Что это значит?
Я говорю:
— Я Орлов Виктор Семенович, бывший майор КГБ. Вы меня не помните, но я помню вас. Вы дали приказ закрыть дело о смерти моих дочерей.
Он молчит секунду, потом кивает медленно.
— Орлов. Да, припоминаю. Вы тот, кто убил Рогова и остальных. Мы уже знаем. Вас ищут.
Я киваю.
— Знаю. Скоро найдут. Но сначала я доделаю работу. Вы последние в списке.
Генерал смотрит на пистолет, потом на меня. Говорит спокойно:
— Я не покрываю преступников. Я выполнял свою работу. Дело о самоубийствах ваших дочерей не содержало криминала. Милиция провела проверку, эксперты дали заключение. Я лишь подписал приказ закрыть расследование, потому что оснований для продолжения не было.
Я шагаю ближе, ствол направлен в его грудь.
— Вы не искали оснований. Вам сказали – не копать, не создавать шума. Туманов позвонил вам, попросил прикрыть своих людей в школе. Вы согласились, потому что так удобнее. Не проверили дневник, не допросили свидетелей, не подняли архивы жалоб. Просто поставили штамп – дело закрыто.
Он качает головой.
— Я не знал о дневнике. Если бы знал, действовал бы иначе. Но мне не докладывали. Рогов подал справку. Доказательств нет, отец нестабилен, семья неблагополучная. Я исходил из его данных.
Я усмехаюсь.
— Рогов мертв, Туманов мертв, Соколов, Волков, Крапивина, Давыдова, Малышев – все мертвы. Знаете, что их объединяет? Они все говорили то же, что и вы. «Я не знал», «мне не докладывали», «я просто выполнял приказы». Никто не виноват. Система без лица.
Генерал смотрит на меня долго. Потом вздыхает.
— Возможно, вы правы. Система несовершенна. Мы все винтики. Но убивая меня, вы не измените систему. Она останется. Найдет нового генерала, новых Роговых, новых Тумановых. И все продолжится.
Я молчу. Он продолжает:
— Ваши дочери мертвы, и это трагедия. Я искренне сожалею. Но месть не вернет их. А вас уничтожат окончательно. У вас ведь еще есть дочь, Настя. Она осталась без сестер, теперь останется и без отца. Вы думали об этом?
Я замираю. Настя. Десять лет. Живет в Туле у тети. Я не видел ее полгода. Боялся смотреть в глаза. Она звонила пару раз. Плакала в трубку: «Папа, почему ты не приезжаешь?» Я говорил: «Скоро, малышка, скоро». Но не приезжал. Не мог. Был занят местью.
Генерал видит мои сомнения, продолжает мягче:
— Орлов, вы хороший человек, который сломался от горя, но еще не поздно остановиться. Опустите пистолет. Сдайтесь. Я лично прослежу, чтобы вам дали справедливое наказание. Не расстрел, а тюрьма. Через 10 лет выйдете, еще сможете быть отцом для Насти. Это лучше, чем смерть.
Я стою, рука с пистолетом дрожит. Думаю о Насте. О том, как я обещал Ларисе быть рядом с девочками. О том, что из трех дочерей у меня осталась одна. И если я убью генерала, ее застрелят при задержании или посадят на пожизненное. Она останется совсем одна.
Генерал делает шаг вперед, протягивает руку.
— Дайте мне пистолет, Виктор Семенович. Все кончено. Вы отомстили тем, кто непосредственно виноват. Семеро мертвы. Этого достаточно. Не губите себя окончательно.
Я смотрю на него, потом на пистолет в своей руке. Семь имен вычеркнуто. Соколов, Волков, Крапивина, Давыдова, Малышев, Туманов, Рогов. Те, кто ломал девочек, кто молчал, кто покрывал, все мертвы. Генерал Жуков, он часть системы, но он ничего не делал моим дочерям, не угрожал им. Он просто поставил штамп на бумаге, винтик, как он сам сказал. Если я убью его, что изменится? Ничего, система останется, а Настя потеряет отца навсегда.
Я медленно опускаю пистолет. Генерал выдыхает с облегчением. Протягивает руку снова.
— Давайте, отдайте.
Я качаю головой, убираю пистолет в карман.
— Нет. Но я не буду вас убивать. Семеро достаточно.
Он хмурится.
— Что вы хотите?
Я говорю:
— Хочу, чтобы вы знали правду. Вот.
Достаю из внутреннего кармана дневник Кати, письма Лены. Протягиваю ему.
— Читайте. Вот что вы закрыли своим приказом. Вот что прикрывала ваша система.
Он берет документы, открывает дневник. Начинает читать при свете фонаря. Лицо меняется. Сначала недоумение, потом ужас, потом стыд. Читает долго, молча. Закрывает дневник, смотрит на меня.
— Я... Я не знал. Клянусь, я не знал таких подробностей. Это чудовищно.
Я киваю.
— Теперь знаете. Живите с этим. Каждый раз, когда будете подписывать приказ о закрытии дела, вспоминайте Катю и Лену. Помните. Иногда за бумагами стоят реальные жизни. Детские жизни.
Он, сжимая дневник в руках, кивает.
— Я запомню. Обещаю. И я прослежу, чтобы с вами обошлись по-человечески. Вы совершили преступление, но у вас были причины. Суд учтет.
Я усмехаюсь.
— Не надо. Я не сдамся. Просто уйду. Уеду к Насте, попрощаюсь. Потом сам решу, что делать дальше.
Генерал качает головой.
— Орлов, вас все равно найдут. Лучше сдайтесь добровольно, будет легче.
Я разворачиваюсь, иду к машине. Говорю через плечо:
— Может быть, но хотя бы семеро заплатили за дочерей. Этого мне достаточно.
Сажусь в «Волгу», завожу мотор. Генерал стоит на аллее, смотрит мне вслед. Я уезжаю. Еду через весь город к реке. Останавливаюсь на набережной, глухо, пустынно. Выхожу из машины, иду к воде. Достаю пистолет, фотографии дочерей из бумажника. Смотрю на них последний раз. Катя, 15 лет, улыбается с фотографии. Лена, 13, обнимает сестру. Настя, 10, смеется, показывает язык.
Я шепчу:
— Девочки мои, простите. Я не смог защитить вас при жизни, но я отомстил за вас. Семеро мертвы. Больше никто не причинит боль другим детям от их имени. Катя, Лена, теперь вы можете спать спокойно. Настя, я приеду, обещаю. Постараюсь снова стать твоим отцом.
Вдалеке слышу сирены. КГБ уже ищет. Генерал, наверное, вызвал группу захвата сразу после моего отъезда. Скоро приедут. Бросаю пистолет в реку, сажусь на парапет, закуриваю последнюю папиросу. Жду.
Через 10 минут подъезжают машины. Черные «Волги» с мигалками. Из них выходит оперативник.
— Орлов Виктор Семенович, вы задержаны по подозрению в убийстве семи человек. Встаньте медленно, руки за спину.
Я встаю, даю надеть наручники. Офицер читает права, я не слушаю. Смотрю на реку, на огни города за ней. Меня ведут к машине, сажают на заднее сиденье. Один из оперативников спрашивает, почему вы сдались, могли бы уехать, скрыться.
Я усмехаюсь:
— А куда? Система всегда побеждает, как сказал генерал. Но я сделал, что мог. Семеро мертвы, этого достаточно.
Машина везет меня в Лефортово. Я смотрю в окно на ночную Москву. Думаю: Катя, Лена, я выполнил долг. Теперь я могу спать спокойно. А Настя, Настя, прости меня. Я постараюсь вернуться к тебе. Когда-нибудь. Если выйду живым из этого. Но даже если нет, знай, что твои сестры отомщены. Справедливость восстановлена. Хоть и моими руками, хоть и вне закона.
Черная «Волга» везет меня к последней остановке...