Система не пощадила моих дочерей…
Завуч, тренер, парторог позабавились с ними и довели до суицида. Все вокруг знали, но молчали. Прикрывали своих. Я пошел в милицию. Выгнали. В прокуратуру. Отказали. К бывшим коллегам из КГБ — сказали забыть. Система защищала своих. Тогда я начал охоту. Восемь целей — семеро заплатили за молчание.
Сейчас апрель 1986 года. Я сижу в Черной Волге и жду последнюю цель. Меня уже ищут. Скоро найдут. Но я успею закончить.
***
Март 1986 года. Три часа ночи. Я сижу на кухне своей пустой квартиры. Передо мной лежит лист бумаги. Восемь имен. Семь уже вычеркнуты красным карандашом. Остался один. Генерал Жуков Анатолий Степанович.
Вчера вечером я устранил Рогова. Это было в Измайлово, в пустой квартире на восьмом этаже, где идет ремонт. Поймал его, когда он спускался от любовницы. Мы говорили минут десять, он пытался оправдаться. Потом я выстрелил...
Седьмой за полгода. Я смотрю на свои руки. Они спокойны, не дрожат. Странно, после первого — Соколова — я три дня не мог есть. Меня тошнило от воспоминаний. Теперь ничего. Пустота. Будто мух шлёпаю, а не людей. Наверное, я сломался окончательно.
На столе стоит бутылка водки, наполовину пустая. Рядом лежат фотографии. Катя в школьной форме улыбается в камеру. Ей лет 11. Еще до того, как все началось. Лена с альбомом для рисования показывает свой рисунок. Лошадь на лугу, голубое небо. Настя на турнике в спортзале машет рукой. Три дочери. Было.
Телефон на стене звонил вчера вечером. Я не подошел.
Знаю, кто звонил. Тетя Вера из Тулы. У нее живет Настя. Она звонит каждую неделю, спрашивает, когда приедешь к дочери. Девочка ждет, плачет, просит папу. Я не могу ей ответить. Как я объясню 10-летнему ребенку, что ее отец стал серийным убийцей? Что он методично вычеркивает людей из жизни, как строчки из списка? Я беру красный карандаш, веду линию через имя. Рогов Иван Павлович. Готово.
Остался Жуков, генерал, вершина пирамиды, человек, который одним росчерком пера закрыл дело о смерти Кати и Лены, который дал команду не копать, не создавать проблем. Если бы не он, может, кто-то из нижестоящих струсил бы, открыл рот, помог. Но когда приказ идет сверху, все молчат. Я достаю из ящика стола папку. Там информация на Жукова, собранная по крупицам. Живет в правительственном доме, охрана круглосуточно.
Ездит на служебной машине с сопровождением. Дома, жена, взрослый сын военный. Неприкасаемый. Но есть одна деталь. Раз в месяц Жуков приезжает в НИИ судебной экспертизы на научный совет. Он защитил диссертацию по криминалистике, считается ученым. Приезжает туда один, без охраны. Место секретное, внутри периметра, считается безопасным.
Выходит поздно вечером, идет по темной аллее к воротам, где его ждет водитель. Сто метров без свидетелей. Следующий совет через неделю, 7 апреля. Я могу приехать туда, ждать в машине, выйти, когда он пойдет по аллее. Один выстрел. Финал истории. Но зачем? Я откидываюсь на спинку стула, закрываю глаза.
Семь человек мертвы. Те, кто ломали моих девочек, Соколов, Волков. Те, кто знали и молчали, Крапивина, Давыдова, Малышев, Туманов. Тот, кто покрывал всех через КГБ, Рогов. Все получили по заслугам. Жуков. Он просто поставил подпись на бумаге. Не знал подробностей, не читал дневник Кати, не видел писем Лены.
Ему доложили, нет криминала. Отец нестабилен, закрыть тему. Он закрыл. Винтик системы. Если я убью его, что изменится? Придет другой генерал, система останется. А меня поймают в течение суток после убийства высокопоставленного офицера КГБ. Расстреляют или посадят на пожизненное. И Настя останется сиротой. Совсем одна.
Я открываю глаза, смотрю на фотографию младшей дочери. Десять лет, смеющееся лицо, два выбитых передних зуба. Это было год назад, она упала с турника. Я тогда приехал в спортзал, испугался, думал, серьезная травма. Она смеялась сквозь слезы. «Папа, не бойся, они молочные, новые вырастут». Новые вырастут. А Катя и Лена не вырастут. Не будут смеяться, не выйдут замуж, не родят мне внуков.
Они мертвы. И никакая месть их не вернет. Но Настя жива. И она ждет меня. Звонит каждую неделю тете Вере: «Когда папа приедет? Я соскучилась. Я хочу его обнять». Я беру лист со списком. Смотрю на последнее имя. Жуков. Веду карандашом вокруг него круг. Не зачеркиваю. Просто обвожу. Может быть, семи достаточно?
Может быть, пора остановиться, пока я еще не полностью потерял человеческое лицо? Пока Настя может меня простить? Или нет? Может, надо довести до конца? Вычеркнуть все восемь имен? Только тогда долг будет выполнен полностью. Только тогда Катя и Лена могут спать спокойно. Я не знаю. Впервые за полгода я не знаю, что делать дальше.
Допиваю водку из бутылки, встаю из-за стола, иду к окну. Москва спит за стеклом, огни редкие, улицы пустые. Где-то там, в Туле, спит моя младшая дочь. Видит сны. Может быть, снюсь ей я, нормальный отец, а не убийца. Часы на стене бьют четыре раза. Рассвет через два часа. Я возвращаюсь к столу. Складываю фотографии в папку. Список оставляю на виду. Решу позже. Сейчас надо поспать хотя бы пару часов. Потом подумаю. Ехать мне 7 апреля к НИИ или ехать в Тулу к Насте?
Восьмое имя в списке ждет решения. А я жду рассвета. Чтобы понять, как я дошел до этого момента, нужно вернуться назад. В 1965-м, когда меня приняли в органы, мне было 23. Я только закончил институт, юридический факультет. Отличник, комсомолец, спортсмен. Идеальная биография для контрразведки. Меня взяли без разговоров.
Я помню тот день, когда получил красную книжечку-удостоверение. Помню, как важно я себя чувствовал. Защитник Родины, щит и меч партии. Все эти лозунги тогда не казались мне пустыми словами. Я действительно верил. Верил, что работаю на правое дело, что моя служба делает страну безопаснее, что система защищает людей. Первые годы прошли в учебе и мелких операциях. Слежка, прослушка, документы.
Я был дисциплинированным и исполнительным. Начальство меня ценило. К 1967 году я уже был старшим лейтенантом и познакомился с Ларисой на танцах в Доме офицеров. Она была медсестрой в военном госпитале с длинными русыми волосами и смехом, от которого хотелось жить. Мы поженились через три месяца. Тогда так было принято. Быстро, без долгих раздумий. В 1969-м родилась Катя.
Я держал ее на руках в роддоме и думал, вот она, настоящая причина, ради чего я служу. Чтобы моя дочь росла в безопасной стране. Чтобы ей не угрожали враги. Какая ирония, правда? Враги оказались внутри самой системы, которую я защищал. Лена появилась в 1971. Две девочки, погодки.
Лариса справлялась с ними одна, потому что я часто был в командировках. Ленинград, Киев, Минск. Меня посылали на важные дела. Я был нужен системе. Я получал награды, повышения, благодарности. В 1974-м родилась Настя, наша младшенькая. Три дочери. Я был счастлив. Мы получили хорошую квартиру в сталинке на Фрунзенской. Четыре комнаты, высокие потолки.
По тем временам это было роскошью. Лариса обставила ее с любовью. Ковры, хрустальная люстра в гостиной. Девочки росли в достатке, насколько это было возможно при дефиците. Я доставал через связи импортные игрушки, красивые платья, хорошую обувь. Хотел, чтобы у них было все самое лучшее. Но в 1978 году рухнуло все. Ларисе поставили диагноз – рак желудка, четвертая стадия. Она сгорела за четыре месяца.
Я помню, как она лежала в больнице, худая, желтая, и шептала мне: «Позаботься о девочках, не отдавай их никому, будь рядом». Я обещал. Похоронил ее на Ваганьковском и остался один с тремя дочерями. Кате было девять, Лене семь, Насте четыре.
Я пытался совмещать службу и воспитание. Нанял домработницу, тетю Клаву с третьего этажа, помогала забирать детей из школы и садика. Но работа высасывала меня целиком. Я приходил поздно, уходил рано. Девочки засыпали, когда я возвращался. Я виделся с ними по-настоящему только по выходным. Но я думал, я обеспечиваю их, даю им дом, еду, одежду. Разве этого мало?
Катя росла отличницей. Математика, литература, химия, по всем предметам пятерки. Мечтала поступить в медицинский, стать хирургом, как ее мама хотела. Лена была художницей. Рисовала с утра до вечера, ее работы вешали на школьных выставках. Настя занималась гимнастикой. У нее были медали с районных соревнований. Я гордился ими. Рассказывал сослуживцам о своих умных, талантливых дочерях. Думал, что делаю все правильно.
К 1983 году я был майором, работал в управлении контрразведки, вел важные дела. Мое имя знали в высоких кабинетах, меня прочили в подполковники. Жизнь казалась стабильной и правильной. Дочери учились, росли, я служил. Все было под контролем, так мне казалось. Но уже тогда начиналось то, что я не замечал или не хотел замечать.
Осенью 1983 года Катя пошла в девятый класс. Ей было 14, переходный возраст, как я тогда думал. Она стала тихой, замкнутой. Раньше она всегда болтала за ужином, рассказывала про школу, про друзей, спорила со мной о книгах. А теперь молчала. Сидела, ковыряла вилкой в тарелке и молчала.
Я спрашивал, что случилось, Катюша. Она отвечала, ничего, папа, просто устала. Учеба сложная стала, готовлюсь к экзаменам. Я верил. У меня самого была важная операция на работе. Слежка за подозреваемым в шпионаже. Я приходил домой вымотанный и не лез с расспросами. Думал, девочка взрослеет, имеет право на личное пространство. Лена тоже изменилась.
Она училась в седьмом классе. Было ей 12. Перестала рисовать. Просто взяла и бросила. Альбомы, краски, карандаши. Все валялось в углу, покрывалось пылью. Я пытался говорить с ней, спрашивал: «Почему не рисуешь? У тебя же талант». Она смотрела мимо меня и говорила: «Расхотелось». Я не знал, что ответить. Подумал, может, увлеклась чем-то другим. Подростки же меняют интересы, это нормально.
Тетя Клава несколько раз заходила ко мне, мялась у порога и говорила странные вещи. «Ваши девочки, — говорила она, — приходят домой поздно. Уже стемнело, а они только возвращаются». И глаза у них красные, будто плакали. А однажды я слышала, как они ночью в комнате разговаривали. И Катя плакала, а Лена ее успокаивала. «Может, вы поговорите с ними, Виктор Семенович?»
Я отмахивался, говорил: «Спасибо, Клавдия Ивановна, но у девочек дополнительные занятия в школе, они готовятся к Олимпиадам, а плачут, так у них переходный возраст, гормоны играют. Вы же знаете, как это бывает». Тетя Клава качала головой и уходила. А я шел к себе в кабинет разбирать служебные бумаги. Важные государственные дела, понимаете, некогда было вникать в подростковые проблемы.
Зимой 1984-го меня вызвала классная руководительница Кати. Антонина Петровна, пожилая женщина, преподавала русский язык и литературу. Сидим мы с ней в учительской после уроков, пьем чай из граненых стаканов, а она мне говорит:
— Катя у вас способная девочка, но что-то с ней происходит. Успеваемость упала, на уроках рассеянная, домашнее задание делает кое-как. Не могу понять, в чем дело?
Я спросил, может, компания плохая? Мальчики? Антонина Петровна покачала головой: «Нет, она держится особняком, ни с кем не дружит. Раньше была общительная, а теперь замкнулась. И еще, часто остается после уроков. Дополнительные занятия у нее, говорит, по физике и химии». Я удивился. «А что, она отстает?» Учительница пожала плечами. «Не знаю, Виктор Семенович, лучше вам с ней поговорить или с завучем».
Крапивина Нина Федоровна, она за старшие классы отвечает. Я пошел к завучу. Крапивина встретила меня в кабинете, строгая женщина лет 50, в сером костюме с туго затянутым пучком на затылке. Я объяснил ситуацию. Она кивала, слушала, а потом сказала обтекаемо. Девочка переживает трудный период адаптации. Потеря матери в таком возрасте дает о себе знать даже через годы. Нужно просто быть терпеливым, не давить. Дополнительные занятия ей идут на пользу. Учитель физики Соколов Павел Николаевич занимается с ней индивидуально, помогает подтянуться. Хороший педагог, заслуженный. Ваша дочь в надежных руках. Я успокоился.
«Заслуженный учитель, говорите? Индивидуальные занятия? Прекрасно». Я поблагодарил Крапивину и ушел. Дома спросил у Кати, как занятия с учителем физики. Она резко подняла на меня глаза, и я впервые увидел в них страх. Но она быстро опустила взгляд и пробормотала: «Нормально, папа. Он мне помогает». Я кивнул и пошел к себе. Доволен был. Вот, система работает. Учителя заботятся о моей дочери. Весной 1984-го странности начались и с Леной.
Ее классная руководительница тоже меня вызвала. Говорила то же самое. Девочка изменилась, замкнулась, учится неровно. Я спросил, может, ей нужна помощь, дополнительные занятия? Учительница кивнула. Да, тренер в секции гимнастики, Волков Анатолий Петрович, предложил позаниматься с ней отдельно. Она же талантливая, перспективная, может на областные соревнования попасть. Но нужна индивидуальная подготовка.
Я обрадовался. Думал, вот и хорошо, пусть занимается спортом, отвлечется от грустных мыслей. Дома сказал Лене: «Молодец, что тренер тобой занимается. Тренируйся, старайся». Она посмотрела на меня долгим взглядом, открыла рот, будто хотела что-то сказать, но промолчала, кивнула и ушла к себе в комнату. Я не понял этого взгляда, не прочитал в нем крика о помощи.
Младшая Настя, 10 лет, несколько раз подходила ко мне и говорила: «Папа, что-то с Катей и Леной не так. Они плачут по ночам. Вместе сидят в ванной и плачут. Я их слышу. А еще они записки друг другу пишут и прячут. Я случайно видела. Там что-то про школу написано, но они мне не показывают. Папа, поговори с ними».
Я гладил Настю по голове и говорил: «Не выдумывай, малая. У сестер просто трудный возраст. Скоро пройдет. Не лезь к ним с расспросами. Они сами расскажут, когда будут готовы». Настя уходила, а я садился ужинать и думал о работе, о важной слежке, о докладе начальству, о служебных делах. Я был слеп.
Нет, хуже, я был занят. Настолько занят своей важной службой, что не видел, как система, которой я служил, пожирала моих дочерей.
18 февраля 1985 года я вернулся из командировки. Был в Ленинграде две недели, вел дело по подозрению в шпионской деятельности. Дело закрыли успешно, начальство было довольно. Я вернулся домой уставший, но довольный собой.
Открыл дверь квартиры. Тишина. На столе записка от тети Клавы дрожащим почерком. «Виктор Семенович, срочно звоните мне. Катя в больнице». Я не помню, как набирал номер. Не помню, что говорила тетя Клава. Помню только, как летел по Москве на такси, как врывался в больницу, как врач, молодая женщина в белом халате, говорила мне сухим голосом: «Ваша дочь сегодня утром выбросилась с крыши школы. Четвертый этаж».
Мы сделали все, что могли, но шансов нет. Она в коме. Дело нескольких часов. Я не поверил. Стоял в коридоре больницы, смотрел на белые стены и не понимал слов. Катя, моя Катя, которая хотела быть хирургом, которая смеялась над моими шутками и пекла по воскресеньям пироги с капустой, прыгнула с крыши. Меня пустили к ней. Она лежала под белой простыней, вся в бинтах. К венам подключены капельницы. Аппарат монотонно пищал, отсчитывая удары сердца. Лицо было почти не повреждено. Красивое, бледное лицо моей старшей дочери. Только на виске багровый синяк. Я сидел рядом, держал ее за руку и не мог плакать. Просто сидел.
Ждал, что она откроет глаза и скажет: «Папа, это был несчастный случай. Я оступилась. Я не хотела умирать». Через семь часов врач вошла в палату и выключила аппараты. Катя умерла, не приходя в сознание. Ей было 15 лет. Похороны были на третий день. Серое февральское небо, морозный ветер, маленький гроб.
Пришла вся школа, учителя, одноклассники. Директор говорил речь о трагической случайности, о талантливой ученице, о том, как все потрясены. Завуч Крапивина стояла в сторонке, сухая, бесслезная. Учитель физики Соколов подошел ко мне, пожал руку, сказал: «Соболезную, это ужасная потеря. Катя была способной девочкой». Я смотрел на него пустыми глазами и кивал.
Я не понимал, почему. Вечером спрашивал у Лены и Насти. «Девочки, почему Катя это сделала? Она что-то говорила вам? Была несчастна?» Лена молчала, смотрела в пол, губы дрожали. Настя плакала и качала головой. «Не знаю, папа, не знаю». Лена спала в комнате с Катей. После похорон она сказала мне: «Папа, я переночую у подруги. Не могу быть в той комнате». Я разрешил. Думал, девочке тяжело, надо дать время.
Тетя Клава забрала Настю к себе на несколько дней, а я остался один в пустой квартире. Сидел на кухне, пил водку из горла и пытался понять, где я ошибся.
25 февраля, ровно через неделю после смерти Кати, мне позвонили из школы. Директор срывающимся голосом. «Виктор Семенович, приезжайте срочно! Ваша дочь Елена...» Нашли. В школьном туалете... висит.
Я не помню дороги. Помню только, как вбежал в школу, как меня не пускали на второй этаж, где милиция оцепила место. Как я вырвался, оттолкнул мента, ворвался в туалет. И увидел. Она висела на трубе под потолком, петля из скакалки на шее, опрокинутый табурет внизу. Лицо синюшное, глаза закрыты, длинные волосы закрывали лицо. Моя Лена. Тринадцать лет.
Ее сняли, увезли. Вскрытие показало смерть от удушения, самоубийство. Никаких следов насилия, записки не было. Вторые похороны. Два маленьких гроба на одном кладбище. Две могилы рядом. Катя и Лена. Мои девочки. Школа закрыла дело быстро.
Директор написал отчет. Трагедия. Подростковая депрессия. Младшая не пережила смерть старшей. Семья неблагополучная. Мать умерла. Отец занят службой. Девочки были предоставлены сами себе. Психолог дала заключение. Суицидальные наклонности, не выявленные вовремя. Милиция провела формальную проверку и закрыла дело. Состав преступления отсутствует.
Я ушел в запой. Месяц, два, три, не помню. Пил, чтобы не думать. Чтобы не видеть их лица, когда закрывал глаза. Настю забрала сестра Ларисы, тетя Вера. Жила она в Туле. Забрала и увезла, сказала: «Ты не справляешься, Виктор. Ребенку нужна стабильность». Я не возражал. Понимал, я разрушен. Я не могу быть отцом.
На работе меня вызвали к начальству. Полковник Кравцов, мой непосредственный начальник, сидел за столом, смотрел на меня тяжелым взглядом. Говорил: «Виктор Семенович, мы понимаем ваше горе, но служба есть служба. Вы не выходите на работу три месяца, вы не отвечаете на звонки, так продолжаться не может». Я молчал. Он вздохнул и сказал: «Мы увольняем вас по состоянию здоровья. Психологическая травма. Вот документы. Распишитесь».
— И, Виктор, обратитесь к врачу, вам нужна помощь.
Я расписался, сдал удостоверение, оружие, пропуск. Вышел из здания, где проработал 20 лет, и понял, у меня больше ничего нет. Ни дочерей, ни работы, ни цели. Пустота. Я продолжал пить. Июль 1985 года. Жара стояла невыносимая, асфальт плавился.
Я сидел в квартире, смотрел на стены и понимал, надо что-то менять. Надо съезжать отсюда. Эта квартира полна призраков. Каждый угол напоминает о девочках. Их комната, где все еще лежат учебники, висят плакаты на стенах, стоят мягкие игрушки. Я не мог войти туда три месяца, просто держал дверь закрытой.
Но в тот день я решил, пора. Надо разобрать вещи, что-то отдать, что-то выбросить, съехать, начать заново. Может быть, уехать из Москвы совсем. К Насте, в Тулу. Попытаться стать отцом хотя бы для одной оставшейся дочери. Я вошел в комнату девочек. Пахло пылью и затхлостью. Окна не открывались месяцами.
Я распахнул форточку, сел на Катину кровать. Посмотрел на письменный стол, на полку с книгами. Начал разбирать. Учебники в коробку, отдам в школу. Тетради выбросить. Одежда раздам нуждающимся. Под подоконником стояла батарея, старая, чугунная. Я случайно задел ее ногой и услышал глухой стук, что-то упало за батарею. Нагнулся, просунул руку в щель между батареей и стеной.
Вытащил тетрадь. Обычную школьную тетрадь в синей обложке, 96 листов. Открыл. На первой странице. Дневник. Катя. 1983-1984. Аккуратный почерк моей дочери. Я начал читать.
Первая запись. 10 сентября 1983 года.
Сегодня Павел Николаевич попросил меня остаться после урока. Сказал, хочет помочь подтянуть физику. Я обрадовалась. Папа всегда говорит, что образование важно. Мы позанимались минут 40, он объяснял задачи. Очень понятно объясняет. Потом положил руку мне на плечо и сказал... Ты способная девочка, Катя. Из тебя выйдет толк. Я сказала спасибо и ушла.
Я читал дальше. Записи шли день за днем. Сентябрь, октябрь. Описание занятий. Потом тон начал меняться.
25 октября 1983 года. Сегодня после занятий П.Н. сказал, что у меня напряженные плечи от неправильной позы. Предложил сделать массаж. Я не знала, что ответить, но он уже положил руки мне на плечи и начал разминать. Было неловко. Потом он сказал: «Не бойся, Катя, это просто массаж. Учителя должны заботиться об учениках». Я кивнула, но мне было не по себе.
Дальше — хуже.
Ноябрь, декабрь. 12 декабря 1983 года. ПН сегодня закрыл дверь кабинета на ключ. Сказал, что нам никто не должен мешать. Начал занятие, но потом опять этот массаж. Только теперь руки спустились ниже. Я попыталась встать, но он сказал: «Сиди, не дергайся». И еще сказал: «Если расскажешь кому-то, у твоего отца будут большие проблемы. Он ведь майор КГБ, да? Такие люди не должны создавать скандалы. Поняла?»
Я похолодел. Читал дальше. Руки дрожали. Страницы шуршали. Январь 1984 года. Февраль. Записи становились все страшнее. Подробности. Что он делал. Что заставлял делать ее. Угрозы: «Папу посадят за разглашение государственной тайны, если ты расскажешь. Я знаю людей в органах. Меня прикрывают. Тебе никто не поверит. Ты же ребенок. Ты все выдумала».
Март 1984. Я пыталась рассказать Завучу Крапивиной. Попросила ее остаться после уроков. Набралась смелости. Сказала, что мне некомфортно на дополнительных занятиях с ПН. Она посмотрела на меня холодно и спросила: «Ты понимаешь, что обвиняешь заслуженного учителя в чем-то ужасном? У тебя есть доказательства?» Я сказала: «Нет, но он...» Она перебила: «Тогда не смей больше говорить такие вещи. Это клевета. Твой отец работает в органах, тебя должны были научить быть осторожной с обвинениями. Иди домой и больше не приходи ко мне с этим бредом».
Апрель, май. Катя писала о том, как пыталась пропускать дополнительные занятия. Но Соколов говорил ей прямо в классе, при всех. «Катя, жду тебя после урока, у нас важное занятие».
И она шла. Потому что боялась скандала, боялась, что отца уволят, боялась, что ее сочтут лгуньей.
Июнь 1984. Сегодня я сказала Лене, не могу больше молчать, плачу каждую ночь. Лена тоже заплакала и призналась, у нее то же самое. Только не с учителем, а с тренером. Волков Анатолий Петрович. Он обращается с ней так же, как ПН со мной. Говорит те же слова. Про папу, про КГБ, про то, что нам никто не поверит. Мы обнялись с Леной и долго плакали. Решили никому не говорить, терпеть. Еще три года до конца школы. Потом мы уедем из Москвы, поступим в другой город и забудем все это, как страшный сон.
Я не мог читать дальше. Закрыл дневник, сжал его в руках и завыл. Выл, как раненый зверь, бился головой о стену, рвал на себе рубашку. «Мои девочки, мои маленькие девочки, они терпели это полтора года и молчали из-за меня, чтобы не навредить моей карьере».
Когда я смог дышать снова, начал искать дальше. Перерыл всю комнату. Нашел в учебнике литературы между страниц Евгения Онегина пачку писем. Исписанные обрывки тетрадных листов.
Переписка Кати и Лены.
«Катя, я больше не могу. Хочу умереть». «Лена, держись. Еще немного. Мы справимся. Я пыталась рассказать психологу. Она отправила меня к Туманову. Помнишь его? Парторг райкома. Он пришел к нам в школу, вызвал меня в кабинет директора, сказал: «Девочка, ты понимаешь, что обвиняешь мастера спорта, заслуженного тренера? Нужно быть осторожной с такими словами. Это может плохо кончиться для твоей семьи». Я молчала.
Он улыбнулся и погладил меня по голове, сказал: «Умная девочка, я вижу, ты понимаешь. Больше не выдумывай глупостей. И еще. Я передал твои слова Анатолию Петровичу. Он очень расстроен. Сходи к нему, извинись».
«Катя, я не пошла. Но теперь боюсь еще больше».
Последнее письмо было датировано 10 февраля 1985 года, за 8 дней до Катиной смерти.
«Лена, прости меня, я больше не могу. Сегодня ПН сказал мне, что в следующем году, когда мне исполнится 16, он хочет, чтобы я приходила к нему домой, что школьного кабинета уже мало».
Я представила это и поняла. Я не доживу до конца школы. Я не смогу терпеть еще два года. Я хочу, чтобы все закончилось. Единственный способ – умереть. Тогда он от меня отстанет. Прости папу за меня. Скажи ему, что я не хотела его подводить. Просто я устала. Очень устала. Люблю тебя. Я читал это и понимал. Катя не выбросилась с крыши от депрессии.
Она выбросилась, потому что это был единственный выход, который она видела. А Лена? Лена не смогла жить без сестры, зная, что ее ждет то же самое. Они умерли не от несчастного случая. Они были убиты. Убиты системой, которая их не защитила, которая закрыла глаза. Которая покрывала преступников, потому что те были заслуженными учителями и мастерами спорта, и комсомольцами, и нашими людьми. Системой, которой я служил 20 лет. Я сидел на полу в комнате дочерей, держал в руках дневник и письма и принял решение. Если система их не защитила, я стану их защитником.
Если закон их не отомстил, я стану законом. Каждый, кто причастен к их смерти, заплатит. Я составлю список. И вычеркну их из жизни так же, как они вычеркнули моих девочек. У меня не было другого выхода. Первое, что я сделал на следующий день после того, как прочитал дневник и письма, пошел в районное отделение милиции. Взял с собой все документы. Дневник Кати, письма между сестрами, свидетельство о смерти обеих девочек. Был трезв впервые за месяцы. Выбрился, надел чистую рубашку, старался выглядеть адекватно. Дежурный на входе молодой лейтенант посмотрел на меня равнодушно. По какому вопросу?
Я сказал, хочу написать заявление. У меня есть доказательство преступления. Он зевнул, кивнул на дверь. Кабинет 3, участковый Сидоров. Участковый Сидоров оказался мужиком лет 45, с красным лицом и животом, натягивающим ремень. Сидел за столом, заваленным бумагами, курил папиросу. Я вошел, поздоровался. Он буркнул в ответ, указал на стул. «Садись, излагай».
Я положил на стол дневник и письма. Начал рассказывать. Спокойно, последовательно. Мои дочери, Катя и Лена, полтора года подвергались систематическим преступным действиям со стороны учителя физики Соколова Павла Николаевича и тренера Волкова Анатолия Петровича. Об этом свидетельствуют записи в дневнике, датированные, подробные. Завуч школы Крапивина и парторг райкома Туманов были в курсе, но покрывали преступников.
Это привело к самоубийству моих дочерей. Прошу возбудить уголовное дело. Сидоров слушал, не прикасаясь к дневнику. Когда я закончил, он затушил папиросу, откинулся на спинку стула. Посмотрел на меня долгим взглядом и спросил:
— Вы их отец?
Я кивнул.
Он вздохнул:
— Понимаю, ваше горе, гражданин. Но девочки покончили с собой. Это установлено. Вскрытие, протоколы, все по закону».
— А дневник?
— Но вы же понимаете. Дети в переходном возрасте много чего пишут. Фантазируют. Обижаются на учителей. Выдумывают. Это не доказательство.
Я почувствовал, как внутри начинает закипать ярость. Сдержался. Говорю:
— Там конкретные факты, даты, описания. Это не фантазия.
Сидоров покачал головой:
— Даже если что-то и было, где доказательства? Медицинские освидетельствования проводили? Нет. Свидетели есть? Нет. Девочки при жизни жаловались официально? Нет. А вы знаете, кто такой Соколов? Заслуженный учитель РСФСР, 30 лет стажа, комсомолец. Волков – мастер спорта международного класса, тренирует сборную области. Это серьезные люди, уважаемые. Вы их обвиняете на основании тетрадки, которую могли сами написать вчера, простите.
Я не выдержал. Встал, ударил кулаком по столу:
— Вы издеваетесь?! Мои дочери мертвы! Там все написано черным по белому. Ваша работа – расследовать.
Сидоров тоже встал, лицо стало еще краснее.
— Не ори на меня, гражданин. Я тебе не мальчик, чтобы на меня орать. Ты кто такой вообще? Бывший майор, списанный за пьянку, правильно я слышал? Вот и иди отсюда, протрезвей окончательно, а потом придешь, может, поговорим.
Меня вывели из отделения. Руки тряслись от бешенства, но я понял, здесь мне не помогут. Решил идти выше, в прокуратуру района. Там встретили вежливее. Молодой прокурор, лет 30, в аккуратном костюме, выслушал меня внимательно. Даже полистал дневник.
Но результат был тот же: «Извините, но это не является достаточным основанием для возбуждения уголовного дела. Дневник не прошел экспертизу подлинности, не был приобщен к материалам расследования в момент смерти девочек. Сейчас, спустя полгода, это просто тетрадь, которая могла быть написана кем угодно. К тому же обвиняемые люди с незапятнанной репутацией. Нужны реальные доказательства. Медицинские, свидетельские показания, вещественные. У вас такие есть? Нет? Тогда, к сожалению, мы ничем не можем помочь».
Я вышел из прокуратуры. Сел на лавочку в сквере напротив. Понял. Официальный путь закрыт. Система защищает своих.
Заслуженный учитель, мастер спорта, парторг, неприкасаемые. А я – бывший пьяница, потерявший двух дочерей. Мое слово ничего не стоит. Тогда я вспомнил. У меня остались контакты. 20 лет в органах – это связи, знакомства, доступ. Позвонил своему бывшему начальнику, полковнику Кравцову. Встретились в кафе на Арбате.
Он выслушал меня, хмурый, молчаливый. Когда я закончил, долго молчал, потом сказал:
— Витя, я понимаю тебя, но ты просишь невозможного. Соколов и Волков, они под крылом Туманова, а Туманов – человек влиятельный, связи в обкоме. Если начнется расследование, будет скандал, а скандалы никому не нужны. Девочки мертвы, их не вернуть. Зачем ворошить? Похорони прошлое и живи дальше. У тебя еще одна дочь осталась. Настя. Вот о ней подумай.
— Значит, система закроет глаза?
— Система сделает то, что выгодно системе. Ты же сам в ней служил, должен понимать.
Я встал и ушел, не попрощавшись.
Вечером того же дня я сидел дома, на кухне, перед чистым листом бумаги. Писал список. Медленно, аккуратно. Восемь имен. Восемь человек, которые причастны к смерти Кати и Лены.
1. Соколов Павел Николаевич, учитель физики. Причинял вред Кате полтора года.
2. Волков Анатолий Петрович, тренер. Причинял вред Лене полтора года.
3. Крапивина Нина Федоровна, завуч. Знала и молчала.
4. Давыдова Светлана Игоревна, школьный психолог. Отправила Лену к Туманову вместо того, чтобы помочь.
5. Малышев Григорий Семенович, директор школы. Покрывал все происходящее.
6. Туманов Олег Викторович, парторг райкома. Угрожал Лене, покрывал Соколова и Волкова через связи.
7. Рогов Иван Павлович, майор КГБ, мой бывший сослуживец. Дал команду не расследовать смерти девочек, чтобы не создавать скандал.
8. Генерал Жуков Анатолий Степанович, начальник управления КГБ. Отдал приказ Рогову закрыть тему.
Я смотрел на этот список и понимал, если я пойду по нему до конца, обратной дороги не будет. Меня найдут, посадят, может быть, расстреляют. Но мне было все равно. Без Кати, без Лены, с Настей, которая меня боится и не хочет видеть, я уже мертв. Остался только долг перед дочерями.
Я начал готовиться. Первым делом оружие. Табельный ПМ я сдал при увольнении, но связи остались. Позвонил старому знакомому, Сереге, бывшему оружейнику на складе. Встретились на окраине в гараже. Я объяснил, нужен ствол, чистый, без регистрации. Серега не задавал лишних вопросов. Видел, что я серьезно настроен.
Через неделю передал пистолет ТТ, две обоймы патронов. Взял 500 рублей. Дальше – яды. Я помнил из службы, есть вещества, которые вызывают остановку сердца и выглядят как естественная смерть. Дигоксин, например.
Передозировка, и человек умирает от сердечного приступа. Нашел знакомого врача, которого когда-то выручил по работе. Сказал, что мне нужны сильные сердечные препараты для эксперимента. Врач не поверил, но был мне должен. Достал ампулы. Третье. Машина.
Купил через знакомых старую ГАЗ-24, черную, с тонированными стеклами. Не на мою фамилию, документы липовые. Поставил в гараж на другом конце города. Месяц я готовился. Изучал маршруты жертв, их привычки, расписания. Ходил за ними, запоминал, записывал.