За год до своего ухода Владимир Жириновский появился в студии программы «Временно доступен» на НТВ. Дмитрий Дибров тогда, кажется, был готов к любым сюрпризам от эпатажного политика, но то, что Владимир Вольфович начнет рисовать утопию, да еще и с претензией на манифест, стало неожиданностью. Он не просто мечтал вслух — он чертил контуры государства, где нет места роскоши, бунтам и даже Федору Михайловичу Достоевскому. Звучало это одновременно пугающе, абсурдно и, как ни странно, логично в своей радикальности.
Завтрак гречкой под запретную музыку
Первое, с чего Жириновский предложил начать перестройку сознания, — это гардероб и тарелка. В его «России мечты» не должно быть тех, кто выбивается из ряда. Никаких тебе «геликов», золотых унитазов или особняков на Рублевке. Богатство политик называл не иначе как «тяжелой ношей», от которой нормальный человек обязан отказаться добровольно.
«Все мы — наемные работники. Костюмы только серые или коричневые. Никаких украшений, никакого шика», — вещал лидер ЛДПР, глядя в камеру.
Меню, по его версии, должно было стать лекарством от гордыни. На завтрак — каша и чай, в обед — рыба с гречкой, на ужин — стакан кефира. Но самым тонким моментом стало музыкальное сопровождение этой скромной трапезы. Жириновский составлял плей-лист для нации вручную: Трошин, Анофриев, Эдит Пиаф. А вот The Beatles — под строжайший запрет. Слишком крикливые, слишком будоражат.
Чувствовалось в этом не просто желание всех уравнять, а тоска по некоему «стерильному миру», где нет места раздражителям. По версии политика, именно яркие картинки чужой успешной жизни и заводные ритмы толкают людей на преступления и зависть.
Достоевский под запретом: литература как диверсия
Но если отсутствие люксовых авто можно пережить, то литературный геноцид, предложенный Жириновским, заставил бы содрогнуться любого филолога. Он потребовал пересмотреть школьную программу и вышвырнуть оттуда классиков. Пушкин? Слишком вольный. Грибоедов? Устарел. Булгаков? Фантазии. Но главный удар пришелся по Достоевскому.
«Больной человек писал, — отрезал политик. — Выдумки, от которых одно беспокойство».
Парадоксально, но Жириновский видел в великой русской литературе опасное оружие массового поражения. По его логике, Раскольниковы и Карамазовы не учат жизни, а лишь провоцируют психику на поиск лишних смыслов. Вместо того чтобы пахать и размножаться, читатель начинает рефлексировать, страдать и, чего доброго, бунтовать.
Счастья нет: антиутопия чувств
Самым жутким в этом интервью стал даже не запрет книг, а попытка отменить человеческие чувства как категорию. Жириновский предложил убрать из лексикона само понятие «счастье». Мол, если у большинства людей его нет, зачем же травить душу разговорами?
«Счастья не существует, — жестко заявил он. — Есть работа, квартира, родители, теща. И все. Не надо морочить людям голову этой любовью».
Он считал, что разговоры о высоком разрушают реальность. Мечты о принце на белом коне или несбыточном счастье, по его версии, ведут к разводам, суицидам и революциям. Выходит страшная, почти антиутопичная картина: человек-винтик ест гречку, слушает Пиаф и не задает вопросов. А если накатывает тоска — вспоминает народную мудрость: «день да ночь — сутки прочь».
Олигархам — деньги, бомжам — ночлежки
Впрочем, без здоровой социальной демагогии Жириновский остался бы самим собой. Среди эпатажных предложений про серые костюмы и отмену Достоевского он вдруг переключался на режим прагматика. И вот здесь его идеи звучали куда менее безумно.
Он требовал запереть капиталы олигархов внутри страны. Не отбирать, нет, но жестко пресечь отток миллиардов в Лондон.
«Хотите жить в Лондоне — живите. Но деньги работают здесь. Мы поднимем зарплаты врачам и учителям за счет того, что бабки не уплывут за бугор», — объяснял он.
А для бездомных — тех, кто уже выпал из серой массы, — Жириновский предлагал сеть ночлежек с душем и чистой постелью. Не просто «бомжатники», а пункты санитарной обработки, после которых человек может попробовать вернуться в строй.
Ретро-футуризм или искренняя вера?
Слушая эти откровения, ловишь себя на мысли, что Жириновский рисовал мир, в котором ему самому было бы комфортно. Мир без идеологических конкурентов (литература), без соблазнов (шоу-бизнес) и без вопросов о смысле жизни (философия). Он хотел законсервировать реальность в некой «благой статике», где все сыты, одеты в униформу и не читают лишнего.
Идеальная Россия Жириновского парадоксальным образом напоминала то ли советский общепит 70-х, то ли фантастический роман Замятина. Но в одном с ним было трудно спорить: если убрать из обихода слово «счастье», возможно, действительно станет меньше разочарований. Вот только жить в таком мире… сам Владимир Вольфович, с его страстью к эпатажу и ярким галстукам, точно бы не смог.