Телефон зазвонил в семь утра. Незнакомый номер. Я уже собиралась на работу, младшая сестра Катька доедала кашу, Димка искал второй носок под кроватью.
– Алло?
– Это Марина? Марина Сергеевна?
Голос женский. Незнакомый. Хотя что-то в интонации показалось странным.
– Да, это я.
– Это мама.
Я чуть не выронила телефон. Мама. Та самая мама, которая десять лет назад собрала сумку, сказала «я скоро вернусь» и больше не появилась. Мне тогда было шестнадцать. Катьке – восемь. Димке – пять.
– Марина, ты слышишь меня?
Я слышала. И молчала. Потому что в горле встал ком размером с кулак.
Десять лет. Три тысячи шестьсот пятьдесят дней. Я считала. Первый год считала каждый день, ждала. Второй год – каждую неделю. На третий перестала.
Она ушла в октябре две тысячи шестнадцатого. Мне было шестнадцать, я только перешла в одиннадцатый класс. Впереди был ЕГЭ, поступление, какие-то планы на жизнь. А потом – пустота.
Отец тогда работал вахтами на Севере. Месяц дома, два месяца там. Когда мама уехала, он как раз был на вахте. Я позвонила ему, сказала: «Мама уехала и не вернулась». Он приехал через три дня. Бросил работу, потерял деньги за контракт. Сидел на кухне и смотрел в стену.
– Она что-нибудь сказала? – спросил он.
– Сказала, что скоро вернётся.
Он кивнул. И больше мы об этом не говорили.
Первую неделю я ждала её каждый вечер. Смотрела в окно, когда слышала машину во дворе. Вторую неделю начала злиться. Третью – плакала по ночам в подушку, чтобы Катька не слышала.
А на четвёртую неделю пришлось готовить обед на троих. Потому что отец вернулся на работу. Потому что деньги заканчивались. Потому что кто-то должен был.
Мне было шестнадцать. Катьке – восемь. Димке – пять. И я стала им мамой.
Я научилась варить суп на второй месяц. До этого получалась какая-то мутная жижа с разваренной картошкой. Катька ела и морщилась, но ела. Димка вообще ничего не понимал. Спрашивал каждый день: «Когда мама приедет?» Я отвечала: «Скоро». Врала.
На третий месяц научилась заплетать Катьке косы. Криво, косо, но получалось. Она терпела, не жаловалась. Хорошая девочка.
На шестой месяц перестала ждать.
Отец приезжал раз в два месяца. Привозил деньги, продукты. Обнимал нас, молчал. Уезжал. Он тоже не знал, что делать. Мужчина сорока двух лет, который никогда не готовил себе даже яичницу. Который не умел заплетать косы и не знал, что девочкам нужны прокладки.
Я научилась всему сама. Интернет, соседки, здравый смысл. Научилась.
ЕГЭ я сдала неплохо. Могла бы поступить в Москву, на бюджет. Но не поехала. Потому что Катька. Потому что Димка. Потому что кто-то должен.
Поступила в местный педагогический. Заочно. Работала продавцом в магазине. Потом – официанткой. Потом – администратором в фитнес-клубе. Там хоть график нормальный, можно Димку из школы забирать.
Отец присылал деньги каждый месяц. Двадцать тысяч. Иногда двадцать пять. На троих. На еду, на одежду, на школу. Хватало впритык.
Я не жаловалась. Некому было.
Катька выросла. Сейчас ей восемнадцать. Поступила в медицинский колледж. Хочет быть медсестрой. Говорит – хочет помогать людям. Я горжусь ею.
Димке пятнадцать. Сложный возраст. Хамит иногда, хлопает дверью. Но по вечерам приходит ко мне в комнату, садится рядом и молчит. Просто сидит. Я понимаю – ему нужно присутствие. Нужен кто-то рядом.
Мне двадцать шесть. Я закончила институт, работаю в той же школе, где училась сама. Учитель начальных классов. Зарплата – тридцать две тысячи. Плюс репетиторство по вечерам. Плюс деньги от отца. Живём.
Отец приезжает теперь раз в три месяца. Постарел сильно. Седой весь, морщины глубокие. Ему пятьдесят два, а выглядит на все шестьдесят. Север никого не щадит.
Про маму мы не говорим. Никогда. Как будто её не было.
А она была. И вот – позвонила.
– Марина, ты меня слышишь?
Голос в трубке был нетерпеливым. Как будто она куда-то торопилась. Как будто у неё мало времени.
– Слышу, – сказала я.
– Я хочу встретиться. Поговорить. Объяснить.
Объяснить. Десять лет молчания – и «объяснить». Как будто это можно объяснить.
– Зачем? – спросила я.
– Ты моя дочь. Катя и Дима – мои дети. Я хочу их видеть.
Я засмеялась. Нервно, зло.
– Твои дети? Ты их бросила десять лет назад. Димке было пять лет. Он плакал каждую ночь месяц. Каждую ночь. Я вставала, успокаивала, укладывала. Мне было шестнадцать.
– Я понимаю, что ты злишься...
– Я не злюсь. Я устала. Это разные вещи.
Пауза. Потом:
– Я живу в Краснодаре. Можем встретиться, когда удобно.
Краснодар. Тысяча километров от нас. Она жила в Краснодаре, пока я варила суп из ничего и заплетала косы младшей сестре.
– Я подумаю, – сказала я и положила трубку.
Катька смотрела на меня большими глазами.
– Кто это был?
– Никто, – ответила я. – Доедай кашу.
Думала я три дня. Ходила на работу, проверяла тетрадки, готовила ужин. И думала.
Зачем ей это? Зачем сейчас? Десять лет – и вдруг «хочу объяснить». Что-то случилось? Заболела? Умирает? Или просто проснулась совесть?
Я пыталась вспомнить её лицо. Не получалось. Помнила голос, помнила запах духов – что-то цветочное, сладкое. Помнила руки – длинные пальцы, красный лак. А лицо – нет.
Фотографий в доме не осталось. Отец убрал все в первый же год. Я не спрашивала куда.
На четвёртый день я позвонила ей сама.
– Я приеду, – сказала я. – В субботу.
– Хорошо. Я встречу тебя на вокзале.
– Не надо. Адрес скинь. Сама доберусь.
Она продиктовала адрес. Я записала. Положила трубку.
Катька и Димка не знали. Я не сказала им. Пока не знала, что скажу.
Краснодар встретил меня жарой. Конец мая, а уже тридцать градусов. Я вышла из поезда, вызвала такси.
Адрес привёл меня в спальный район. Обычная девятиэтажка, обычный подъезд. Третий этаж. Я поднялась пешком, хотя лифт работал. Нужно было время собраться с мыслями.
Позвонила в дверь.
Открыла она.
Я её узнала. Хотя и не помнила лица – узнала. Что-то в глазах, в повороте головы. Она постарела. Ей сейчас сорок семь, а выглядит на пятьдесят. Морщины вокруг глаз, седина в волосах, которую она закрашивала рыжим.
– Марина, – сказала она. – Проходи.
Я вошла.
Квартира была маленькая. Однушка. Чисто, но бедно. Старый диван, телевизор на тумбочке, пластиковые цветы на подоконнике.
– Чай будешь?
– Нет.
Она кивнула. Мы сели друг напротив друга. Она – на диван, я – на стул.
– Ты выросла, – сказала она. – Красивая стала.
Я молчала.
– Как Катя? Как Дима?
– Нормально.
– Расскажи мне о них.
– Зачем?
Она вздохнула.
– Марина, я понимаю, что ты злишься. Имеешь право. Но я хочу объяснить...
– Тогда объясняй.
И она объяснила.
Рассказала, что встретила мужчину. Что влюбилась. Что он позвал её с собой. Что она думала – на время, ненадолго, разберётся и вернётся.
– Я не думала, что так получится, – говорила она. – Думала – съезжу на пару недель, вернусь. А потом затянуло. Он был... другой. Не как отец. С ним было легко.
Легко. Ей было легко. Пока я училась варить суп и заплетать косы.
– А потом что? – спросила я.
– Потом... он ушёл. Через три года. К другой. Я осталась одна. Работала, снимала квартиру. Стыдно было возвращаться. Думала – вы меня не простите. Думала – отец вам всё рассказал, вы меня ненавидите.
– Отец нам ничего не рассказывал. Мы вообще про тебя не говорили. Как будто тебя не было.
Она вздрогнула.
– Марина...
– Димка плакал каждую ночь месяц. Тридцать ночей. Я считала. Катька перестала улыбаться на полгода. Я бросила мечту поступить в Москву, потому что некому было за ними смотреть. Отец работал на Севере, чтобы нас кормить. Он приезжал раз в два месяца и сидел на кухне как мёртвый. А тебе было «легко» с каким-то мужиком.
Она заплакала. Тихо, без звука. Слёзы текли по щекам, и она их не вытирала.
– Я знаю, – прошептала она. – Я знаю, что виновата. Поэтому и позвонила. Хочу попросить прощения.
– Прощения? – я встала. – Ты хочешь прощения? За десять лет? За то, что я в шестнадцать стала мамой для двоих детей? За то, что Катька до сих пор вздрагивает, когда слышит, как хлопает входная дверь? За то, что Димка никому не доверяет, потому что «все уходят»?
Я говорила громко. Почти кричала.
– Ты хочешь прощения – и всё? Придёшь, поплачешь, и мы все обнимемся? Так не работает!
Она молчала долго. Потом сказала:
– Я заболела.
Я остановилась.
– Что?
– Онкология. Третья стадия. Врачи дают год, может два.
Я села обратно на стул. В голове было пусто.
– И что ты хочешь? – спросила я тихо. – Чтобы я тебя пожалела?
– Нет. Хочу увидеть Катю и Диму. Хоть раз. Попросить прощения. И уйти спокойно.
– Уйти спокойно, – повторила я. – А нам – жить с этим дальше? Сначала ты бросила. Потом появилась. Попросила прощения. Умерла. И мы должны это переживать? Опять?
– Марина...
– Нет. Ты не понимаешь. Мы уже пережили твой уход. Один раз. Это было больно. Очень больно. Но мы справились. Научились жить без тебя. А теперь ты хочешь снова всё разворошить? Ради чего? Ради своего спокойствия?
Она смотрела на меня. Глаза красные, лицо бледное.
– Ты права, – сказала она. – Я эгоистка. Была эгоисткой всегда. И сейчас тоже думаю только о себе. Ты права.
Я встала.
– Я поеду.
– Подожди...
– Нет. Мне нужно подумать. Решать буду не я одна. Катька уже взрослая. Димка – почти взрослый. Они сами решат, хотят они тебя видеть или нет.
Она кивнула.
Я вышла из квартиры. Спустилась по лестнице. Вышла на улицу.
Жара никуда не делась. Тридцать градусов, солнце в зените. А мне было холодно.
В поезде я не спала. Смотрела в окно на проносящиеся мимо поля и думала.
Она больна. Умирает. И хочет увидеть детей, которых бросила десять лет назад.
Часть меня говорила: «Она твоя мать. Она умирает. Нельзя быть такой жестокой».
Другая часть отвечала: «Она сама выбрала. Десять лет назад выбрала мужика вместо детей. Теперь пусть живёт с этим выбором».
Я не знала, какая часть права.
Приехала домой в воскресенье вечером. Катька сидела на кухне, читала учебник. Димка играл в компьютер. Всё как обычно.
– Как съездила? – спросила Катька.
– Нормально.
Она посмотрела на меня внимательно.
– Ты плакала?
Я потрогала лицо. Глаза были опухшие.
– Немного.
– Что случилось?
Я села рядом с ней. Взяла её за руку.
– Мне нужно тебе кое-что рассказать.
Рассказала всё. Про звонок. Про поездку. Про маму. Про болезнь.
Катька слушала молча. Лицо её становилось всё бледнее.
– Она хочет нас видеть? – спросила она, когда я закончила.
– Да.
– А ты что ей сказала?
– Сказала, что решать будете вы сами.
Катька молчала долго. Потом сказала:
– Я не помню её лица. Пыталась вспомнить – не получается. Помню только, как она пахла. Духи какие-то сладкие.
– Цветочные, – сказала я. – Розы.
– Да. Розы.
Она встала, подошла к окну.
– Я не хочу её видеть, – сказала она тихо. – Я десять лет жила без неё. Научилась. А теперь она появляется и хочет, чтобы я её простила? Чтобы жалела?
– Она умирает, Кать.
– Я знаю. Ты рассказала. И что? Это меняет что-то? Она всё равно нас бросила. Умирающий человек – всё ещё тот же человек, который сделал выбор. Она выбрала не нас.
Я не знала, что сказать.
– А Димка? – спросила Катька. – Ему расскажешь?
– Не знаю пока.
– Расскажи. Он имеет право знать.
Димке я рассказала на следующий день. После школы, когда он пришёл домой.
Он слушал молча. Лицо не выражало ничего.
– Понял, – сказал он, когда я закончила.
– И что ты думаешь?
Он пожал плечами.
– А что тут думать? Она нас бросила. Теперь болеет. Хочет, чтобы мы её пожалели. Типичная манипуляция.
– Дим, она умирает.
– И что? Это должно что-то изменить? Я её не помню вообще. Для меня она – никто. Чужой человек.
Он встал, ушёл в свою комнату. Закрыл дверь.
Я осталась сидеть на кухне одна.
Прошла неделя. Мама звонила три раза. Я не брала трубку.
На четвёртый раз взяла.
– Марина? Ты поговорила с ними?
– Да.
– И что они сказали?
Я выдохнула.
– Катя не хочет тебя видеть. Дима – тоже. Они считают, что ты потеряла право называться их матерью, когда ушла.
Молчание. Долгое, тяжёлое.
– Понятно, – сказала она наконец. – А ты?
– Что я?
– Ты сама как считаешь?
Я думала над этим вопросом неделю. И всё ещё не знала ответа.
– Я считаю, что ты совершила ошибку. Огромную, непоправимую ошибку. Ты разрушила семью ради мужчины, который тебя потом бросил. Ты оставила троих детей без матери. Ты заставила меня в шестнадцать лет стать взрослой. Ты украла у меня юность, мечты, возможности.
Я говорила спокойно. Без крика, без слёз.
– Но я не могу тебя ненавидеть. Пыталась – не получается. Ты всё равно моя мать. Та, которая родила меня. Та, которая была рядом первые шестнадцать лет. Ты научила меня читать, заплетала мне косы, пела колыбельные. Это тоже было. И это никуда не делось.
– Марина...
– Дай мне договорить. Я не могу тебя простить. Пока не могу. Может, когда-нибудь смогу. Не знаю. Но я готова с тобой встретиться. Ещё раз. Поговорить. Попробовать понять.
Она заплакала. Слышно было в трубке.
– Спасибо, – прошептала она.
– Не благодари. Я делаю это не для тебя. Для себя. Мне нужно закрыть эту дверь. Раз и навсегда.
Вторая встреча была через две недели. Я снова приехала в Краснодар.
Она выглядела хуже. Похудела, побледнела. Под глазами – тёмные круги.
Мы сидели в её маленькой квартире и разговаривали. Часами. Она рассказывала о своей жизни после ухода. Я – о нашей.
Рассказала, как Катька плакала на первом сентября, потому что все дети пришли с мамами, а она – со мной. Рассказала, как Димка дрался в школе с мальчиком, который сказал: «Твоя мамка от вас сбежала». Рассказала, как отец пил неделю после того, как узнал правду – что она ушла к другому.
Она слушала и плакала.
– Я не знала, – говорила она. – Не думала, что будет так.
– А что ты думала? Что мы улыбнёмся и скажем «ладно, бывает»?
Она молчала.
– Ты знаешь, что самое страшное? – сказала я. – Не то, что ты ушла. Люди уходят, это бывает. Самое страшное – что ты не вернулась. И не позвонила. Десять лет. Ни одного звонка, ни одного письма. Как будто мы умерли для тебя.
– Я боялась...
– Чего?
– Что вы меня не простите. Что отец на меня напишет в полицию. Что соседи будут показывать пальцем. Боялась всего.
– И страх оказался сильнее любви к детям?
Она не ответила. Только опустила голову.
Я уехала вечером. На прощание она обняла меня. Я не ответила, но и не оттолкнула.
– Позвони, когда решишь, – сказала она.
– Что решу?
– Простить меня или нет.
Я посмотрела на неё. Маленькая, худая, больная женщина. Моя мать.
– Я позвоню, – сказала я.
И ушла.
Дома меня ждали Катька и Димка. Сидели на кухне, молчали.
– Как она? – спросила Катька.
– Плохо. Худая, бледная. Болеет сильно.
– Жалко её?
Я подумала.
– Не знаю. Наверное, да. Немного.
Катька кивнула.
– Мне тоже. Немного. Хотя не должно быть.
Димка молчал. Потом сказал:
– Я не поеду к ней. Не хочу и не буду. Но если вы решите – я не против. Ваше дело.
– Спасибо, Дим.
Он пожал плечами и ушёл в свою комнату.
Прошёл месяц. Мама звонила каждую неделю. Я брала трубку, мы разговаривали. Иногда по пять минут, иногда по часу.
Она рассказывала о своей жизни. О работе – она работала продавцом в магазине одежды. О болезни – химиотерапия, побочные эффекты, надежда на ремиссию. О том, как жалеет о своём выборе.
Я слушала. Иногда отвечала, иногда молчала.
Катька однажды попросила телефон.
– Хочу сама поговорить.
Я дала. Она вышла в другую комнату. Разговаривала минут двадцать. Вернулась с красными глазами.
– Ну как? – спросила я.
– Странно. Как будто с чужим человеком. Она плакала, извинялась. А я не знала, что сказать.
– И что сказала?
– Сказала, что не готова прощать. Но готова попробовать понять.
Я обняла её.
– Умница.
Через три месяца мама позвонила и сказала, что ремиссия. Врачи удивлены, но оптимистичны. Может прожить ещё несколько лет.
– Я рада, – сказала я. И сама удивилась, что это правда.
– Марина... я хочу приехать. К вам. Если вы позволите.
Я молчала долго.
– Я спрошу у Кати и Димы.
Спросила. Катька сказала: «Пусть приезжает. Хочу посмотреть ей в глаза». Димка сказал: «Мне всё равно».
Я позвонила маме.
– Приезжай.
Она приехала в августе. Похудевшая, но не такая бледная, как раньше. Волосы отрасли после химии – короткие, седые.
Стояла на пороге и не знала, что сказать.
Катька вышла из своей комнаты. Посмотрела на неё долго, внимательно.
– Здравствуй, – сказала она.
– Здравствуй, Катюша.
– Не называй меня так. Меня так папа называет.
Мама кивнула.
– Хорошо. Катя.
Димка не вышел. Сидел в своей комнате, играл в компьютер. Она постучала к нему, но он не открыл.
– Оставь его, – сказала я. – Ему нужно время.
Она осталась у нас на три дня. Спала на диване в гостиной. Готовила завтраки – вкусные, как в детстве. Разговаривала с Катькой о медицине – оказывается, она тоже когда-то хотела стать врачом.
С Димкой она так и не поговорила. Он выходил из комнаты только поесть, молча брал тарелку и уходил обратно.
На третий день она уехала.
– Спасибо, что пустили, – сказала она на прощание.
– Это твои дети, – ответила я. – У тебя есть право их видеть.
– Нет. Я потеряла это право десять лет назад. То, что вы даёте мне сейчас – это подарок. Я буду помнить.
Она обняла меня. На этот раз я ответила. Коротко, неловко. Но ответила.
Прошёл год. Мама приезжала ещё дважды. Катька с ней общается, звонит иногда. Димка по-прежнему молчит, но хотя бы перестал уходить, когда она заходит в комнату.
Отец узнал о её появлении. Я сама рассказала.
– И что ты думаешь? – спросила я.
Он долго молчал. Потом сказал:
– Она твоя мать. Ваши отношения – ваше дело. Я не буду вмешиваться.
– А ты простил её?
Он посмотрел на меня.
– Нет. И не прощу. Но это моё дело, не ваше.
Он прав. Это его дело.
Сейчас мне двадцать семь. Катьке – девятнадцать, она на втором курсе колледжа. Димке – шестнадцать, он всё такой же молчаливый и недоверчивый.
Мама жива. Болезнь отступила, врачи осторожно говорят о полной ремиссии. Она по-прежнему живёт в Краснодаре, работает в том же магазине.
Мы общаемся. Не так, как мать и дочь. Скорее – как дальние родственники, которые видятся раз в год на семейных праздниках. Вежливо, сдержанно, без особой теплоты.
Я не простила её. До конца – не простила. И не знаю, смогу ли когда-нибудь.
Но я перестала её ненавидеть. Это уже кое-что.
Недавно Катька спросила меня:
– Ты жалеешь, что нашла её?
Я подумала.
– Нет. Не жалею. Мне нужно было увидеть её. Услышать её объяснения. Сказать ей всё, что я думала эти десять лет. Закрыть эту дверь.
– И закрыла?
– Почти. Щель осталась.
Катька улыбнулась.
– Это нормально. Щели всегда остаются.
Умная девочка. Выросла хорошей.
Мама пишет мне иногда. Короткие сообщения: «Как дела?», «Как Катя?», «Как Дима?». Я отвечаю односложно. Но отвечаю.
Она присылает деньги – немного, сколько может. Я отказывалась сначала, потом перестала. Пусть. Если ей так легче.
Она хочет приехать на мой день рождения. Двадцать восьмого октября мне исполнится двадцать восемь. Я сказала – приезжай. Катька не против. Димка пожал плечами.
Не знаю, как пройдёт этот день. Может, нормально. Может, будет неловко. Может, мы наконец поговорим по-настоящему.
А может – ничего не изменится. И щель в двери так и останется щелью.
Я часто думаю: а если бы она не позвонила? Если бы не заболела? Мы бы так и прожили всю жизнь, не зная ничего друг о друге?
Наверное, да. Прожили бы. Справились бы. Как справлялись десять лет.
Но она позвонила. И я ответила. И поехала. И выслушала. И сказала всё, что хотела сказать.
Это было больно. Очень больно. Но это было нужно.
Теперь я могу жить дальше. Не с ненавистью. Не с обидой. Просто – жить.
Прошёл ещё месяц. Мама приехала на мой день рождения. Привезла торт – медовик, мой любимый с детства. Откуда помнила – не знаю.
Мы сидели за столом – я, Катька, Димка, мама. Отец не приехал, сказал – занят на работе. Я не настаивала.
Было странно. Неловко. Но – тепло. Немного.
Катька шутила, мама смеялась. Димка молчал, но съел два куска торта. Для него это – почти признание.
Когда все разошлись, мама осталась помогать мне мыть посуду.
– Спасибо, – сказала она.
– За что?
– За этот день. За то, что позволила быть здесь.
Я молчала.
– Я знаю, что не заслужила, – продолжила она. – Знаю, что ничем не могу искупить. Но я благодарна. Правда.
Я поставила тарелку на сушилку.
– Я не делала это ради тебя, – сказала я. – Я делала это ради себя. Ради Кати и Димы. Нам нужно было увидеть тебя. Понять, почему ты ушла. И решить – хотим мы тебя в своей жизни или нет.
– И что вы решили?
Я посмотрела на неё.
– Мы ещё не решили. И может, никогда не решим окончательно. Но пока – ты здесь. И мы не против.
Она кивнула. Вытерла слезу.
– Этого достаточно, – сказала она. – Для меня – достаточно.
Она уехала на следующий день. Обняла всех троих. Даже Димка не отстранился.
Я стояла у окна и смотрела, как её такси уезжает.
Катька подошла сзади.
– Ну что? – спросила она. – Как тебе?
– Странно, – сказала я. – Десять лет она была для меня врагом. Человеком, который нас бросил. А теперь – просто больная женщина, которая жалеет о своих ошибках.
– И тебе её жалко?
– Да. Немного. Это плохо?
Катька покачала головой.
– Нет. Это значит, что ты не озлобилась. Что осталась человеком.
Умная девочка. Правда умная.
Сейчас, когда я пишу это, за окном декабрь. Первый снег. Катька на парах, Димка в школе. Я сижу дома, проверяю тетрадки.
Мама звонила вчера. Сказала, что чувствует себя хорошо. Что на Новый год, может быть, приедет. Если мы позволим.
Я сказала – приезжай.
Не знаю, правильно ли я делаю. Не знаю, простила ли её на самом деле или просто устала злиться.
Но я знаю одно: я её нашла. Через десять лет. И сказала ей всё, что хотела сказать. Прямо в лицо. Без посредников, без писем, без недомолвок.
Она слушала и плакала. Просила прощения. И я видела – она действительно жалеет.
Этого недостаточно, чтобы всё стало как раньше. Ничего уже не станет как раньше. Те десять лет – они никуда не денутся. Они – часть нашей истории.
Но мы можем написать новую главу. Другую. Не про брошенных детей и сбежавшую мать. А про взрослых людей, которые пытаются понять друг друга.
Получится или нет – не знаю. Но я готова попробовать.
Прошло полгода с того первого звонка. Теперь я звоню ей сама. Раз в неделю. Иногда чаще.
Она рассказывает о своей жизни. Я – о своей. Катька иногда присоединяется. Димка – нет, но хотя бы перестал морщиться, когда слышит её имя.
Отец знает, что мы общаемся. Не одобряет, но и не запрещает. Говорит: «Ваше дело».
Он прав. Это наше дело. И мы разбираемся с ним сами.
Мама приехала на Новый год. Сидела с нами за столом, ела оливье, пила шампанское. Смеялась над глупыми шутками из телевизора.
Когда пробили куранты, она подошла ко мне.
– С Новым годом, доченька.
Я посмотрела на неё.
– С Новым годом, мама.
Это было странно. Непривычно. Но – правильно.
Может быть.
Прошёл год. Мама по-прежнему в ремиссии. Приезжает к нам три-четыре раза в год. Катька ездила к ней в Краснодар летом. Говорит – хорошо провела время.
Димка наконец с ней заговорил. Коротко, сухо, но – заговорил. Для него это – огромный шаг.
Я всё ещё не простила её до конца. И не знаю, смогу ли когда-нибудь.
Но я перестала считать дни. Перестала ждать, когда она снова исчезнет. Перестала бояться.
Мы – семья. Странная, сломанная, склеенная кое-как. Но – семья.
И, может быть, этого достаточно.
Я часто думаю: а правильно ли я поступила, когда согласилась встретиться? Когда выслушала её? Когда пустила обратно в свою жизнь?
Часть меня говорит: да, правильно. Она раскаялась. Она пыталась исправиться. Она умирала и хотела попрощаться.
Другая часть говорит: нет, неправильно. Она тебя бросила. Десять лет не звонила. Появилась, только когда заболела. Использовала болезнь как оправдание.
Обе части правы. И обе – неправы.
Истина – где-то посередине. В серой зоне. Там, где нет чёрного и белого, есть только разные оттенки серого.
Я выбрала свой оттенок. Не прощение, но и не ненависть. Что-то среднее. Что-то, с чем можно жить.
Мама позвонила вчера. Сказала, что анализы хорошие. Что врачи говорят – ещё несколько лет точно.
– Я рада, – сказала я.
И это была правда.
Не знаю, что будет дальше. Не знаю, простит ли её когда-нибудь Димка. Не знаю, станем ли мы снова настоящей семьёй.
Но я знаю одно: я перестала её искать. Потому что она нашлась. И теперь она – часть моей жизни. Хочу я того или нет.
Такова реальность. И я научилась с ней жить.
А вот теперь скажите мне: правильно ли я поступила? Что пустила её обратно. Что позволила общаться с Катькой и Димкой. Что не захлопнула дверь, когда она позвонила.
Одни скажут – правильно. Она мать, она раскаялась, она умирает. Нельзя быть жестокой.
Другие скажут – неправильно. Она вас бросила. Десять лет молчала. Появилась только ради себя, чтобы умереть спокойно.
А вы бы как поступили на моём месте? Простили бы? Или закрыли дверь навсегда?
Жду ваших ответов в комментариях.