Part XVIII
Возвращаясь с очередного рейса домой, уже на подъезде к Красноярску, мы узнали новость. Долго не могли понять – то ли это правда, то ли чьи-то домыслы. Приближались выборы, и, думаю, все понимали, что и на второй срок останется Лебедь. А тут… разбился. Не хотелось верить в то, что так просто решаются вопросы, что судьба человека, целой жизни, так беспечно прерывается, оставляя после себя лишь горечь утраты и недосказанность. Трасса, привычная дорога, вдруг показалась бесконечной, заполненной звенящей тишиной и немым вопросом: "Почему?".
-————
При въезде, на посту, нас даже не тормознули. Зашли в кафе. Все были погружены в разговоры, и, поверьте, тема была одна, как заря на горизонте – неотвратимая. Доносились споры, словно раскаты грома, предвещающие бурю:
— Да говорю вам, как есть – не мог он разбиться сам, не верю! — пылко доказывал один, размахивая руками, будто дирижер, пытающийся угомонить оркестр. — Это всё игра, а мы – пешки! — Какой там ЛЭП, вы что, шутите?! — вторил ему другой, с выражением глубочайшего презрения к самой идее. — Взрывчатка, говорю вам, на лопасти! Дистанционно рванули! Вы же видели, какая погода была – ни туч, ни гроз, никаких проводов! Это было спланировано, артисты! — последние слова прозвучали язвительно, адресованные, казалось, всему миру.
За прилавком этого уютного кафе, словно нежный цветок, расцветает она – хозяйка, чьи годы лишь добавили ей утонченности и мудрости. В ее глазах, сияющих как два аметиста, отражается тепло очага и давние истории, которые она готова поведать каждому, кто заглянет на чашечку ароматного кофе. Поздоровавшись с нами, горько вздохнула, словно выталкивая из себя клубок боли: — Не просто так всё это, ох, не просто… выборы на носу, а тут такое… И ведь как будто специально, чтобы всякое сомнение посеять…
Сделав заказ, мы устроились за свободным столиком, словно актеры, вышедшие на сцену, и, как «новые» лица в этом театре жизни, начали вслушиваться в народный говор – в эту импровизированную драму:
— Порядок-то он завёл, это да! — вторил народный хор. — Раньше-то что? На каждой дороге – свои хозяева, бандиты! Проехать нельзя было, чтоб ни поклониться, ни заплатить! — Как наш губернатор, Лебедь, пришёл в девяносто восьмом, так сразу порядок навел! — гордо поддакнул кто-то, словно вспоминая героя из легенды. — Убрал всю эту нечисть с дорог, люди ездить спокойно стали, жизнь налаживаться начала. А теперь что? Опять эта муть, снова тучи сгущаются! Не верю я в этот несчастный случай, как в сказки про добрых волшебников! Зла не хватает, когда на такое смотришь, когда тебе пытаются впарить небылицу! Так просто жизнь человека, тем более такого, не обрывается… Нет, не бывает такого!
-————
Помню, как сейчас, все наши тринадцать поездок с Улан-Удэ в Барнаул и обратно. Это были девяносто пятый, девяносто шестой годы… Время, высеченное в памяти событиями, которые нельзя забыть. Каждый рейс казался финальным аккордом, каждая дорога – натянутая до предела струна. Ночи, полные тревоги, сменялись рассветами, окрашивающими небо в нежные тона, предвещая начало нового, полного опасностей дня. Никакой связи, кроме той, что дарила редкую передышку: переговоры с переговорных пунктов, где время утекало сквозь пальцы, а слова, сказанные сквозь помехи, казались золотыми крупицами, добытыми в шахте тишины. Вспоминаю наш «Рэкс», цвета хаки, с надёжным кунгом, верного спутника в тех опасных странствиях. Он был больше, чем просто машина – он был нашим домом, нашим щитом, нашей единственной надеждой на возвращение. Его ровный гул под колёсами был нашей колыбельной, а стальной корпус – единственной защитой от невидимых врагов.
Мы намеренно косили под военных, единственное, что выдавало – это номера. Армейский камуфляж, оружие на виду, но даже это не спасало. Начиная с Канска и до Ачинска, в любое время нас цепляли, требовали остановиться. С одной стороны – ДПС, с другой – бандиты. Во время движения под «Рэкс» залезать желающих не было, а вот заправки… Без солярки реально уже было никуда. Это было слабое место, точка уязвимости.
И вот, первый «наезд». Сопровождают, не отпускают. Говорю своему новому герою : — Саша , давай на заправку, тут, на виду у всех, не станут же… Ничего подобного. Подъезжаем, а они, перекрыв движение, ставят ультиматум: — Здорово, камрады! Чё, подфартило вам сегодня? Либо пятьсот шелестящих, либо «бомбочку» в ваше лобовое – сами выберете.
Первая, так сказать, неформальная встреча. В то, что кирпич прилетит в стекло, сомнений не было, уж больно наглые были. Пытаюсь сторговаться: — Слушай, браток, — говорю, — да мы порожняком едем, нам и везти-то нечего! — Не, ну дык, а мне чё? — отвечает, ухмыляясь. — Я тут не за красивые глазки стою. Либо «баксы», я «маляву» напишу, с ней можете ехать спокойно, никто не тронет, либо…
Думаю: «Хорошо, проверим эту 'маляву'». Приезжаем на следующую заправку – та же история, но уже другой естественно «сопровождающий». Ну, думаю, держи свою «грамоту». Подхожу, даю ему эту бумажку и спрашиваю: — Вопросы есть? Вижу, как он крутит бумажку, не понимая, что держит в руках, и возвращает мне. — Знать не знаю, кто это, — говорит, — Ты чё, меня за дурака держишь? Плати, или… Ну, думаю, «на вас денег не напасёшься, а дорога без конца». Говорю ему: — Дай хоть заправиться. «Хорошо», — отвечает. — «Заводим».
Я беру ружьё – так, чтобы было хорошо видно, как висят мои «аргументы» – и говорю: — Давай, гони. Недалеко там пост, посмотрим, что ты предпримешь, когда увидишь, что у нас вся «разведка» на виду. Вижу – начинает нас преследовать. На обгон не пускаем, впереди уже виднеется заветный пост, как мираж в пустыне. Он уходит с поворотом влево, непрерывно сигналя. Бесится, понимает, что план провалился. Давая понять, что эта встреча – лишь прелюдия, и что самое интересное ещё впереди.
-————-
Мои мысли, окутанные серой дымкой прошлого, трепетной паутиной сплелись вокруг образов давно минувших дней. И в этот миг, когда я был погружён в лабиринт воспоминаний, мой слух пронзил громкий, чуть хриплый оклик:
«Насыров?»
Звук словно выдернул меня из глубины забвения. Я вздрогнул, и мир вокруг меня вновь обрёл чёткость.
«Чего не откликаешься?» – продолжил голос, уже ближе. «Я уж подумал, ошибся».
Я поднял глаза. Передо мной стоял Степаныч. Барнаульский. Узнаю сразу. Его лицо – это дорожная карта, испещрённая глубокими морщинами, каждая из которых хранит историю. Глаза, хоть и подёрнутые пеленой усталости, светились живым, крепким огнём – огнём человека, что прошёл сквозь огонь и воду, сквозь все испытания советской закалки. Видавший виды, как старая, но надёжная машина, он был воплощением той эпохи, когда мужчины были твёрды, как гранит, а слова их – крепки, как сталь.
«Здорова, Степаныч!» – ответил я, пытаясь вернуть себе самообладание. «Да вот, задумался… Вспомнил рейсы в девяностые».
Его могучие плечи слегка сузились, а взгляд стал чуть острее, словно он ожидал чего-то.
«Что, снова в девяностые?» – пробасил он, и в его голосе мелькнула нотка давней тревоги, приправленная едким сарказмом. – «Снова бомбить будут? Только, только Красноярск начали проезжать спокойно, без нервов, и вот…»
Он не договорил, лишь покачал головой, а я, глядя на него, почувствовал, как старые раны на душе снова начинают ныть. Девяностые… Это слово было наполнено не только лихими приключениями, но и страхом, неопределённостью, постоянным ожиданием беды. Степаныч, как и я, повидал многое на своих рейсах, когда дорога могла стать как путём к свободе, так и ловушкой. И его слова, хоть и произнесённые с долей бравады, отражали всю тяжесть пережитого.
-—————
Степаныч, крякнув, затянул новую песнь своей долгой дороги. Его голос, низкий и чуть хрипловатый, разносился в ночном воздухе, словно древний напев.
«Вот буквально этим рейсом», – начал он, глядя куда-то вдаль, где уже сгущались вечерние тени. – «Еду я, значит, после Нижнеудинска. Знаешь, брат, как там теперь? Лес, снегу намело, не объехать, не обойти. Хочу до стоянки дотянуть, думал, успею. И, как назло, опять эти… бомбить начали, сталкеры местные».
Он помолчал, переводя дух, словно вновь переживая те моменты.
«Понимаешь, в советские времена много народу сюда ссылали, на леспромхозы. А теперь работы нет, вот и измельчали, начали промышлять. Уже стемнело, а навстречу мне, в гору, пыхтит «Мерс». Ползет, сил нет, километров двадцать в час. Только я к рации потянулся, чтоб вопросить, гляжу – под светом фар что-то похожее на руку…»
Резко вдохнув, Степаныч продолжил:
«Торможу, брат, чтоб разглядеть, что там мне померещилось. И точно! На верёвке, привязанный к «Мерсу», мотоцикл с коляской. И вроде кто-то внутри сидит. Я, естественно, торможу. Кричу в рацию: «Мерс» в канале?»
Он сделал паузу, словно давая мне вникнуть в напряжение момента.
«Нехотя ответил: «Да, есть». Я тогда кричу: «Похоже, тебя грабят! Тормози!» Сам хватаю монтировку из-под сиденья, выскакиваю. Подбегаю, а водила «Мерса» дверь полуприцепа рассматривает, верёвка уже перерезана… И орёт, показывая на эту веревку: «С коляски мотоцикла орудовали, сволочи!».
Степаныч усмехнулся, но в его глазах мелькнула былая горечь.
«Мимо меня пролетели, даже не понял сразу, что происходит. Холодно ведь, для мотоциклов-то. Они, видать, сзади, топором проём прорубали, чтоб дверь не открывать и чтоб она не болталась. Представляешь, какой грохот по этой грунтовке. Ни единого шанса услышать их!»
Он снова помолчал, погруженный в свои мысли, а затем добавил, словно подводя итог:
«Как потом узнали, этим целые деревни промышляли. У одной деревни за ночь шоколад, как по щучьему велению. У другой – колбаса. А днём – бойкая торговля, бартером. Так и живут.,,»
Степаныч, задумчиво качнув головой, продолжил:
«Вот так и получается, брат. На дальнобойщиках, знаешь, все зарабатывают. Кто честно, кто… вот так».
В его глазах промелькнула тень недовольства, но затем он, словно вспомнив что-то приятное, добавил:
«Хоть я и не сторонник того, чтоб в руководстве люди в погонах были, но вот что я могу сказать про Лебедя – этого у него не отнять. Порядок на дороге он, конечно, навёл».
И в этих словах, сказанных с простой, но непоколебимой уверенностью старого водителя, чувствовалась вся сложность и противоречивость той эпохи. Путь был нелёгким, дорога – коварной, но даже среди беспредела находились те, кто пытался вернуть хотя бы подобие порядка. И в этом, наверное, и заключалась вся лирика нашей жизни – в постоянной борьбе, в готовности преодолевать трудности, и в надежде на лучшее, даже когда кажется, что мир сошёл с ума.
Вот такая не выдуманная история, написанная дорогой.
Держитесь своей полосы и пусть зелёный свет вам всегда горит! 🚦
Чтобы прочесть больше истории, жмите на теги)
#историидальнобойщика
#дорога
#1995год
#2002год
#жизньнатрассе
2/03’26