— Это мой брат.
Женщина кивнула в сторону причала. Лёгкий утренний туман стелился над водой, цепляясь за старые сваи. Мокрые доски темнели после ночного дождя и пахли сыростью и речной тиной. У самой кромки, спиной к нам, стоял высокий мужчина в тёмном плаще. Ветер трогал его полы, и он казался частью этого серого пейзажа — и одновременно чем-то отдельным.
— Красивый, — сказала я, делая глоток остывшего кофе. Он уже стал горьким, с лёгким картонным привкусом.
Мы случайно разговорились на лавочке в парке. Мой малыш сосредоточенно пересыпал песок в ведёрко, рядом её внук строил крепость с таким видом, будто защищал границы государства.
Она рассмеялась — звонко, по-девичьи легко.
— Да вы просто ничего не знаете. Мой брат — волшебник. Настоящий.
Я, должно быть, посмотрела скептически.
— Нет-нет, я не сумасшедшая, — она перехватила мой взгляд и улыбнулась шире. — Он не тот, что достаёт кроликов из шляпы. Он умеет делать жизнь… вкусной.
Она на мгновение прикрыла глаза.
— Прошлой осенью я сильно простыла. Температура, озноб, сил нет даже чайник поставить. Дом пустой. И вдруг — звонок в дверь. Открываю — он стоит, весь мокрый под дождём. В руках — большой металлический термос, горячий, обжигающий ладони.
Она будто снова почувствовала тот момент.
— Я открутила крышку, и оттуда вырвался густой пряный пар. Апельсины, корица, бадьян, чуть-чуть гвоздики… Запах был такой, словно в доме зажгли камин. Я сделала глоток — сладковато-терпкий, с мягкой цитрусовой кислинкой. И тепло пошло не только в горло, а куда-то глубже, под рёбра.
«Твоему носу нужно, чтобы его пожалели изнутри», — сказал он.
Она тихо засмеялась.
— И ведь помогло. Может, не от специй. А от того, что он просто пришёл.
Она посмотрела на причал.
— Мы ведь не общались десять лет.
Я вздрогнула.
— Глупость. Молодость. Упрямство. Что-то не поделили, наговорили лишнего. Каждый решил быть правым. Десять лет — как будто кто-то вычеркнул страницу из жизни. А потом папа заболел. Мы встретились в больнице. И я вдруг увидела не обиду, а того самого мальчишку с сачком для бабочек.
Она на секунду замолчала.
— С тех пор я берегу каждую минуту. Потому что знаю, как это — жить без брата. И не хочу больше.
Из песочницы донеслось:
— Бабушка, смотри!
— Вижу, молодец! — откликнулась она и снова повернулась ко мне. — А ему, между прочим, уже сорок четыре. Младший. Для меня он всё равно тот мальчишка.
Мужчина на причале наклонился, отвязал канат. Верёвка прошуршала по мокрому дереву. Щелчок стартера — и мотор ожил.
Сначала коротко, сухо.
Потом глубже — низким вибрирующим гулом.
Вода задрожала, по ней побежала рябь. Пахнуло бензином и холодной рекой. Этот звук прорезал туман и будто отозвался где-то внутри.
— Он всегда уходит, — сказала она спокойно. — Такой характер. Ему нужно двигаться, придумывать, появляться внезапно.
Лодка медленно отошла от причала. Винт взбил воду в белую пену.
— Но он всегда возвращается, — добавила она. — И каждый раз — с чем-то новым. То розы принесёт в январе, потому что я вскользь сказала, что соскучилась по цветам. То книгу, о которой я сама ещё не знала, что мечтаю её прочитать. У него и бубен есть. Самый настоящий. Когда он бьёт в него во дворе, даже муж перестаёт ворчать. Говорит: «Пусть побьёт. Легче дышится».
Мужчина в лодке обернулся и помахал рукой.
Она вскочила и замахала в ответ — широко, искренне, как девочка.
— Эй, волшебник! Возвращайся скорее!
Издалека донёсся смех, смешавшийся с гулом мотора.
Лодка стала точкой в тумане. След на воде медленно исчезал, словно его никогда и не было.
Она села рядом, поправила куртку.
— Главное его волшебство не в бубне и не в розах, — сказала она тихо. — Главное — он есть. И я знаю, что он вернётся. А я буду ждать.
Я смотрела на воду, на туман, на пустой причал.
И вдруг отчётливо подумала о своём брате. О том, как редко мы созваниваемся. О том, как легко можно потерять десять лет — просто из гордости.
Я достала телефон.
Волшебство начинается не с бубна.
А с кнопки «Позвонить».
И я нажала.