Юрий Сучков о Ревазе Габриадзе, режиссерском опыте и выставке «Северное солнце» в Царском Селе
20 лет назад, когда Юрий Сучков окончил постановочный факультет ЛГИТМиКа, сидел без работы и находился в некотором унынии, раздался телефонный звонок: «Сейчас с вами будет говорить Реваз Леванович Габриадзе»,— сказал голос из трубки. Голос принадлежал главному редактору «Петербургского театрального журнала» Марине Юрьевне Дмитревской. «Я остолбенел,— вспоминает Юрий.— Габриадзе был моим кумиром, начиная с 13 лет, но я даже не мечтал встретиться с ним». Из столбняка Сучков вышел. Поработал с мэтром в Грузии, сделал выставку про него. Продолжает с бешеной скоростью делать самые тонкие и умные выставки на отечественном пространстве — такие, как «Северное солнце», что недавно открылась в ГМЗ «Царское Село». И очень пристально смотрит в сторону театральной режиссуры.
— В интервью для «Петербургского театрального журнала» цитируются слова вашего учителя, Реваза Левановича Габриадзе: «Режиссура — это не искусство найти, а искусство отказаться от найденного». Вы с этим согласны?
— Я в своей работе все-таки считаю себя немножечко более ремесленником. Не могу сказать, что у меня такой высокий полет. И эти формулировки не встраиваются в мой сюжет.
— Какая из выставок вам далась тяжелее всего и почему?
— Очень сложно делаются выставки, которые посвящены конкретному режиссеру, актеру и так далее. Этот жанр живой, требует непосредственного видения и слышания, а выставка — следы былой жизни, ее воспоминания: очень сложно сделать экспозицию, которая бы по-настоящему задевала. Как рассказать о человеке через его вещи и чтобы это кого-то тронуло — вот проблема. Мало кого тронут очки Товстоногова. Там, в пространстве сцены, этого бесконечного черного куба, он творил. А что можно донести о человеке через его очки или фотографию его спектакля? Это момент, который вырван из прошлого, но сам по себе он ни о чем не говорит.
— И выставку про Габриадзе было тяжело делать?
— Нет, это была как раз очень легкая и благодатная тема. Это выставка человека, который создал целый мир, целую вселенную, удовольствие настоящее. Тем более к нам в фонд попали куклы спектакля «Песня о Волге» (мы очень благодарны Театру на Васильевском острове, который передал нам их). Это огромное приобретение для музея, и было счастье — увидеть их снова в масштабе.
— А в Грузии вы давно были?
— Давно, минимум восемь лет назад. Я был, когда мы для Александринского театра делали «Какая грусть, конец аллеи…» по пьесе Реваза Левановича. Все мои поездки были связаны с ним, поэтому сейчас грустно даже думать о Грузии. Страна очень противоречивая. Ни музей Габриадзе, ни его галерея по-настоящему не открыты. В кафе, которое было просто произведением искусства, живым, одухотворенным пространством, сделали ремонт. Там каждый винтик был им придуман, выбрана каждая ручка, отрегулирована высота лампочки…
— Чему Габриадзе научил вас?
— Он камертон. Между нами, я не считаю себя художником, который действительно создает что-то самодостаточное. Ощущаю себя прикладным человеком, встроенным в некую систему. Габриадзе был настоящий гений, проводник очень важных сюжетов, больших, глобальных. Человек возрожденческого масштаба: и писатель, и художник, и скульптор, настоящий творец своего мира. Таких людей сейчас крайне мало. Реваз Леванович очень много читал, историю изучал по документам. Прогнозы его были такие, что вздрагиваешь, и сейчас они все материализуются. Он говорил, что будут летать дроны, в его изложении — маленькие штучки, которые смогут залетать к нам домой, смотреть на нас. Говорил про главный ресурс человечества — пресную воду. Про семена, которые так ценны, что нужно хранить семена от бабушек (а сейчас банки семян очень распространенное явление). У него во всем была поэзия, даже в страшных вещах, которые он предугадывал.
Кстати, про пресную воду. Я тут услышал разговор двух дам в кафе. С утра они скармливают искусственному интеллекту свою натальную карту, ждут от него расклада на день и стараются придерживаться советов. Так вот, количество воды, потребляемой дата-центрами для ИИ, уже сейчас сопоставимо с количеством воды, используемой всем человечеством. Габриадзе предсказывал это еще 10 лет назад.
— Реваз Леванович медийный и реальный — разные люди?
— Для меня он был настоящим кумиром, и вдруг кумир спустился на землю. Потом он оказался человеком со своими страстями — где-то тираном, конечно же, потому что создал свою маленькую империю, свой театр. Когда я оказался в Грузии, меня накрыло «медным тазом»: я понял, что он невероятно сложный. Понял сразу, что в случае с Ревазом Левановичем я — просто батарейка, никогда не было иллюзии, что я соавтор. Если что-то сделаю чуть-чуть, это будет уже хорошо. Он очень много говорил, ему было необходимо, чтобы кто-то с ним был рядом…
— Ретранслятор.
— Ретранслятор абсолютный! Я просто некий отражатель, должен дать ему энергию молодости (мне было 25 лет) и больше ничего, сиди, молчи. Сказать я, естественно, не мог ничего, ни слова. То есть формально мог, но смысла в этом не было.
— Это очень тяжело, мне кажется.
— Это очень тяжело! Ты даже подсознательно не должен желать что-то получить от него, не должен думать, что чему-то научишься: ничего он не даст, ничему он не научит…
— Но ведь парадоксальным образом все равно научаешься.
— Да, научаешься. И я действительно очень многому научился от него внутренне — просто потому, что побыл в поле этого человека. То, что он произносил, проходило через меня. Я себя называл дырявым ржавым ведром: в меня что-то вливалось — и тут же вытекало из уха.
Возьмите для примера памятник Чижику-Пыжику: эта ерунда, какая-то малюсенькая птичка — шутка гения. Я абсолютно уверен, что это его автопортрет и продуманная история. Потому что сейчас эта птичка работает гораздо сильнее, чем Медный всадник. Он поставил маленькую точку, заковырочку, создал свой автопортрет, который затмил по уровню любви и нежности Петра I. И сыплются туда деньги, и люди стоят там толпами с утра до вечера, и это не случайность: Габриадзе гений. А этот нос майора Ковалева, который был-был, а потом бесследно исчез,— это же абсолютный Гоголь! Сюжеты, которые связаны с Ревазом Левановичем, наполнены метафизикой и очень тонкими, удивительными сферами.
— Правильно ли я понимаю, что вы сейчас всеми силами стремитесь вернуться в театральные режиссеры?
— Да, хотелось бы вернуться к своей мечте. Хотя сейчас вообще непонятно, в каком направлении мечтать.
— Многие в поисках смысла уезжают или устраивают дауншифтинг.
— Мне кажется, проблемы везде одинаковые — и от них не убежать: мир глобализируется, цифровизация порабощает людей. Идет процесс помещения человека в иную среду, иное цифровое измерение, в котором будут свои законы и порядки. 15 тысяч камер появилось в Петербурге, но точно так же они появились в другом рандомном городе мира. Жизнь становится абсолютно прозрачной.
— Тем не менее, выезжать для художника важно или нет?
— Конечно, это история про насмотренность: нужно видеть, вдохновляться, нужно получать эмоции.
— Есть страны, куда вы раз за разом возвращаетесь с радостью?
— Мне очень нравился Берлин, в нем был какой-то нерв. Но возьмите для примера удивительную историю с театром «Фольксбюне». Она меня насторожила. Чуть ли не театр номер один в мире, в котором одновременно работали четыре-пять режиссеров, самых интересных, необычных, абсолютно разных. Они сосуществовали в этом здании, создавали непохожие друг на друга спектакли, которые поражали новым театральным языком, формой. И в какой-то момент «Фольксбюне» просто рухнул: художественного руководителя заменили на человека, который к театру не имел никакого отношения. Это, очевидно, была стратегия по уничтожению по-настоящему сложного живого организма. В Европе, в центре города, где всё можно и всё дозволено. Это настораживает. Очевидно: сейчас нет ни черного, ни белого.
— Была когда-нибудь выставка, восхитившая вас?
— Конечно, такие выставки были. Вот, например, одна из них была как раз в Берлине, она была посвящена балетмейстеру Пине Бауш. Она меня потрясла, она была действительно очень здорово придумана, так точно и так сильно… Это сложная задача — вновь вернуть всё, что ушло, исчезло, растворилось, заставить еще что-то пережить человека.
— Насколько пространство диктует идею выставки? И было ли сложно работать в этом плане с «Царским Селом»?
— Пространство во многом диктует решение выставки. Я отталкиваюсь от архитектуры зала. В «Царском Селе» была очень сложная задача: сфокусировать внимание зрителя не на изобилии декора, а на маленькой тряпочной штучке, которая проигрывает в количестве сусального золота. Поэтому и родились эти белые павы. Экспонатов, по сути дела, на этой выставке не очень много, а залы большие, активные. Надо было поднять это все, чтобы оно воспарило, придумать этих белых девушек, которые текут куда-то, добавить поэзии.
Сейчас вообще люди теряют способность на чем-то задерживать внимание и тем более что-то переживать в этот момент. Причина — скорость потребления информации, картиночная замусоренность: все, что мы делаем, превращается в часть клипа.
Так, мне кажется, у нас было в Эрмитаже с выставкой Ars Vivendi, которую мы делали в соавторстве с Эмилем Капелюшем. Там действительно была большая декорация. Но Эрмитаж летом — это ощущение бесконечного подземного перехода, все куда-то идут…
— Да и не только летом.
— Тысячи людей куда-то идут… Идут, идут, идут, куда они идут, неизвестно. Никто никуда не смотрит, все просто идут. И это очень важное наблюдение за движением посетителей Эрмитажа позволило затянуть внимание неожиданным эффектом. Будем честны: для большинства людей, чтобы сейчас смотреть фламандский натюрморт, надо себя натренировать. Чтобы остановиться, посмотреть на огурцы и помидоры, и еще что-то понять про эти огурцы. Поэтому оформитель должен нечто добавить к картинам, привлечь внимание зрителей.
Возвращаясь к «Северному солнцу»: мне кажется важным, что эта выставка показала благородство и красоту народного искусства, насколько оно тоньше и даже сложнее, чем придворное платье, сколько в нем глубины.
В «Северном солнце» встретились два мира, два измерения. В золотных платках удивительной красоты заложено очень много символики, зашифровано сакральных текстов.
Головной убор — это не просто вещь, это оберег, каждый крошечный узор — солярный знак, целая космология. Белый цвет — траурный в народной традиции. Для меня это абсолютно ушедшая история.
Или ладьи: придумалось, что они проплывают сквозь анфиладу залов, появились и растворились, как мираж, приплыли из Китеж-града и уплыли в никуда. Там очень красивая музыка, северные песни, они должны помочь зрителю войти в атмосферу текучести. И если человек эту уходящую магическую красоту почувствует на подсознательном уровне, уже хорошо.
— Вы привязываетесь к своим выставкам?
— А зачем? Не надо этого делать. Это быстро проходит — и хорошо, эти страницы нужно перелистывать. Выставка — дело временное, мы строим и разрушаем. В жизни всё всегда двигается дальше.
— Вы сейчас поставили успешный детский кукольный спектакль в Чебоксарах. А в Петербурге не собираетесь ставить?
— Жизнь покажет. Все-таки, наверное, надо еще потренироваться, чтобы уже что-то сделать в Петербурге. Так, чтобы уж наверняка.
В Чебоксарах «Черную курицу» я поставил как режиссер. А прежде там же мы делали спектакль «Король Лир»: он получил «Золотую маску» — и руководство театра дало мне возможность поработать как режиссеру. Я счастлив абсолютно! Слава Богу, дети сидят, в телефон не тупят, внимательно смотрят — это самый главный показатель. Это для меня очень важная и трепетная история, я за нее держусь, как за тоненькую ниточку.
— Насколько далеко сверстаны ваши планы?
— На год. Где-то, может быть, даже на два. В музеях планы верстают как минимум на год, а где-то на два, а где-то и на три года вперед. Но хочется всё изменить, выйти из этих планировок.
— А вы способны на это? Не страшно?
— Да вот не страшно, просто есть какая-то ответственность, я уже кому-то пообещал, во что-то вписался, уже сказал «да». Я еще очень азартный человек, мне всё интересно. И мне нельзя вообще ничего, что становится зависимостью. Если я слышу что-то небанальное, начинаю входить в этот сюжет, проживать его…
— Любопытство — топливо, на котором вы едете?
— Любопытство очень важно, да. Потому что каждая история должна волновать, ты должен в нее войти и даже в какой-то внешне простой декоративной истории найти что-то, что тебя зацепит. Только так.
Беседовала Наталья Лавринович