– Ты слышал?
– О чем?
– Вчера зима закончилась!
Я промолчал и вышел на набережную. По замерзшей воде шагали толпы неисцелимых, уверенных в том, что с ними уж точно ничего плохого не случится, а лед выдержит и их самих, и их детей, а заодно и принесенные с собой коляски и «ватрушки»… Все вместе они жмурились от первого весеннего солнца, бросали шапки ввысь и при этом неутомимо делали селфи. Безрассудные и самовлюбленные – те, кто всегда убежден, что спасатели непременно должны быть рядом, не отвлекаясь на «прочие мелочи». Как правило, это те же, кто уверен, что дворники обязаны прежде всего успевать чистить ИХ улицу после небывалого снегопада, те, кто первым рвется зайти на борт самолета, громче всех разговаривает по телефону или хохочет в соседнем бистро… Такая категория людей. «Что дозволено Юпитеру…» – выгравировано у них дома, над икеевской кроватью...
Я шел вдоль недавно отреставрированных особняков и исторических усадеб, смотрел под ноги и изредка вскидывал голову к небу. Через наушники в голову проникал Бах. Благодаря музыкальной литературе, по которой старший сын в феврале сдавал зачет, за этот месяц я словно сросся с «Фантазией и фугой соль минор» и «Пассакальей». Когда я остановился у ворот Шереметевского дворца, мне даже на миг показалось, что нет ничего прекраснее, чем вот такое повсеместное барокко: вызывающее восторг и пробуждающее воспоминания. Барокко, зачем-то делающее меня окончательно взрослым.
В этот день я с некоторой торопливостью вспоминал детство – отрочество – юность: как слушал виниловые пластинки в большой комнате фамильной квартиры на Песках, как бегал поблизости на хлебозавод за свежим дарницким к обеду (и сгрызал горбушку по пути), как после уроков ходил на прогулки с псом в сад, где за полтора столетия до этого ломали шпагу над головой самого Чернышевского.
И во всех этих воспоминаниях я еще был внуком. И тогда, и потом – все свои сорок лет – я носил этот статус и, кажется, очень им гордился. А за последние годы он еще отчетливее стал синонимом заботы и понимания. Даже того, что еще недавно казалось невозможным.
Прошедший самый короткий месяц навсегда унес этот статус в пропасть, из которой еще никому не удалось вернуться и в которую часто страшно даже заглянуть. Глумливый февраль вновь показал мне, кто здесь главный и кто определяет окружающую реальность. Как и пять лет назад, он – такой же отвратительно холодный и снежный – вновь лишил меня чувства опоры, заставив жить по-другому и оставив взамен лишь ворох теплых воспоминаний…
– Зима закончилась! – прокричала кому‑то девочка Галя, стоя на скользкой поверхности Фонтанки. – Туда ей и дорога! – прошипел я.