Прошло три месяца.
Первая часть тут 👇
Вторая часть👇
Дети не звонят.
Я сижу на кухне — уже не в своей квартире, а у Андрея, куда переехала месяц назад — и смотрю на телефон. Последнее сообщение от Кати: две недели назад, короткое: «Мам, как дела?» Я ответила и на этом диалог закончился.
Макс молчит с того самого дня, когда я уехала за город. Восемьдесят шесть дней. Я считаю.
Раньше я думала, что если буду счастлива — всё остальное не будет иметь значения. Теперь знаю: это не так.
Андрей наливает кофе, целует меня в висок.
— Доброе утро.
— Доброе.
Он видит моё лицо, понимает.
— Опять думаешь о них?
— Да.
— Ира, ты сделала всё, что могла. Ты писала, звонила. Они не отвечают — это их выбор.
— Но я их мать.
— И поэтому ты должна отказаться от своей жизни?
Я не отвечаю. Потому что не знаю правильного ответа.
Мне хорошо с Андреем. Правда хорошо. Мы вместе просыпаемся, завтракаем, смеёмся над глупыми фильмами. Он делает мне массаж, когда болит спина. Я готовлю его любимый борщ. Мы живём как пара, которая просто наслаждается друг другом.
Но внутри есть эта дыра. Чёрная, холодная. Туда уходят мои дети.
И я не знаю, зарастёт ли она когда-нибудь.
Лена позвала на обед на прошлой неделе. Пришли ещё две наши общие подруги — Света и Оля.
Мы сидели в кафе, разговаривали о работе, о погоде. Потом Света спросила:
— Ир, как у тебя с Андреем?
— Хорошо. Живём вместе уже месяц.
— Серьёзно? — Оля посмотрела удивлённо. — Быстро как.
— Не быстро. Мы встречаемся полгода.
— А дети как?
Вот он, вопрос, которого я ждала.
— Не общаются.
Пауза. Неловкая, тяжёлая.
— Совсем? — Света нахмурилась.
— Совсем. Макс не отвечает на звонки. Катя пишет раз в две недели из вежливости.
— Господи, — Оля покачала головой. — Ир, а ты не думала... ну, не знаю. Может, стоило подождать?
— Сколько ждать? Год? Пять лет? До их свадеб?
— Ну, пока они не привыкнут к мысли. Дети — это главное, Ир.
Дети — это главное. Я слышала эту фразу сто раз за последние три месяца.
— А я? — спросила я тихо. — Я не главная?
Оля открыла рот, закрыла. Не нашла, что ответить.
Лена вступилась:
— Ира правильно сделала. Она двадцать пять лет жила для детей. Теперь их очередь принять её выбор.
— Легко говорить, — Света покачала головой. — У тебя детей нет, Лен. Ты не понимаешь.
— Понимаю, что Ира имеет право на жизнь.
— Имеет. Но не ценой отношений с детьми.
Я слушала их спор и думала: а какой ценой тогда? Ценой одиночества? Ценой того, что я буду сидеть дома и ждать их редких звонков?
Вечером я спросила Андрея:
— Ты жалеешь, что связался со мной?
Он посмотрел удивлённо.
— Почему я должен жалеть?
— Из-за меня у тебя проблемы. Дети не общаются. Подруги осуждают. Ты мог бы найти женщину без багажа.
— Ира, — он взял мою руку, — ты не багаж. Ты женщина, которую я люблю. С детьми, с прошлым, со всем. Если бы я хотел простую жизнь — выбрал бы другую.
— А ты не жалеешь, что не выбрал?
— Нет. — Он поцеловал мои пальцы. — Ни на секунду.
Мне стало легче. Ненадолго.
Ночью, когда Андрей спал, я встала, вышла на балкон. Закурила — я бросила десять лет назад, но неделю назад купила пачку. Курю по одной сигарете ночью, когда не могу уснуть.
Смотрела на город и думала.
Разве я родила детей, чтобы перестать быть женщиной?
Двадцать пять лет я была мамой. Хорошей мамой. Я растила их, работала на двух работах, отказывала себе во всём, чтобы им было хорошо. Водила на кружки, делала уроки, лечила простуды, успокаивала после первых разочарований.
Я отдала им всю себя.
А когда они выросли, я осталась пустой оболочкой. Женщиной, у которой нет ничего, кроме роли матери.
И когда я попыталась вернуть себе кусочек жизни — они назвали это предательством.
Но разве любовь к детям означает, что я должна умереть как женщина? Разве быть матерью — это пожизненный приговор к одиночеству?
Я не знаю.
Всё, что я знаю — мне сорок восемь. Может, у меня впереди ещё тридцать лет. Может, двадцать. Может, десять.
Я хочу прожить их живой. Не доживать. Жить.
Но цена этой жизни — мои дети.
И я не знаю, правильно ли я заплатила.
На днях позвонила бывшая коллега — Марина. Мы не общались года два.
— Ир, слышала, ты с кем-то встречаешься? — голос осторожный, любопытный.
— Да. Живём вместе.
— Вау. А дети как?
— Не общаются.
— Серьёзно? — пауза. — Ир, а ты не думала, что может... ну, не стоило так спешить?
Спешить. Я встречалась с Андреем полгода перед тем, как съехаться. Это называется спешить?
— Марин, мне сорок восемь. Сколько ещё ждать?
— Ну, не знаю. Пока дети не примут.
— А если не примут никогда?
Она замолчала. Потом сказала:
— Ир, я бы не смогла. Выбрать мужчину вместо детей.
Вместо. Опять это слово.
— Я не выбирала вместо. Я выбрала и то, и то. Просто дети отказались.
— Ну... — она не знала, что ответить. — В любом случае, желаю счастья.
Я положила трубку и подумала: сколько ещё таких разговоров будет? Сколько ещё людей будут смотреть на меня с осуждением или жалостью?
Вчера Катя написала.
«Мам, Макс сказал, что не готов общаться. Ещё не готов. Извини».
Я смотрела на сообщение долго. Потом написала:
«Катюш, я люблю вас. Обоих. Всегда буду любить. Но я не могу отказаться от своей жизни, чтобы доказать эту любовь. Когда будете готовы — я здесь».
Она не ответила.
Сегодня утром я смотрела в зеркало. Увидела себя — с распущенными волосами, в Андреевой футболке, без макияжа. Увидела женщину, которая счастлива и несчастна одновременно.
Счастлива, потому что любима. Несчастна, потому что одинока — без детей, которых растила четверть века.
И я не знаю, что перевесит.
Андрей вошёл, обнял сзади.
— О чём думаешь?
— О том, правильно ли я поступила.
— И?
— Не знаю.
Он повернул меня к себе, посмотрел в глаза.
— Ира, ты имеешь право быть счастливой. Без вины. Без оправданий. Просто имеешь.
— Даже если это стоило мне детей?
— Это не стоило. Это их выбор — не принять тебя.
Может, он прав. Может, нет.
Всё, что я знаю точно — я сделала выбор. И теперь живу с последствиями.
Если женщина после сорока пяти выбирает себя — это эгоизм?
Или это запоздалое право на жизнь?
Я не знаю ответа.
Знаю только, что мне сорок восемь лет. Я влюблена. Я живу с мужчиной, который любит меня. Я просыпаюсь по утрам и чувствую себя живой.
Но мои дети не разговаривают со мной.
И иногда ночью я плачу. Тихо, чтобы Андрей не слышал. Плачу, потому что не могу иметь и то, и то. Потому что мир устроен так, что женщина после сорока пяти должна выбирать.
Дети или любовь.
Долг или счастье.
Жертва или эгоизм.
Я выбрала себя.
Правильно ли это? Не знаю.
Сожалею ли? Не знаю и этого.
Просто живу дальше. С любовью в сердце и пустотой там, где были дети.
И надеюсь, что когда-нибудь они поймут.
Или хотя бы простят.
А вы бы смогли выбрать свою жизнь, зная, что потеряете детей?
Или материнство — это пожизненный отказ от себя?