В очереди к Малому театру в мае 2002-го не переговаривались — перешёптывались. Люди стояли так, будто пришли не на прощание с артистом, а к знакомому врачу, который когда-то спас их от одиночества. На сцене — костюмы. Шерлоковский плащ, фрак Кречинского. И портрет с живым прищуром — тем самым, ватсоновским. Казалось, он сейчас шагнёт из рамы и скажет что-нибудь мягкое, ироничное, почти домашнее. Но в зале стояла тишина, в которой вдруг стало ясно: мы знали не всё.
Герой этой истории — не просто актёр. Культовая фигура советского и постсоветского кино, человек с лицом интеллигентного друга и характером, который не помещался в привычный образ. Виталий Соломин — тот самый Ватсон, чьё «Элементарно, Холмс» давно стало частью коллективной памяти. Его любили за свет, за лёгкость, за живость. Но за кулисами жил другой человек — жёсткий к себе и к окружающим, одержимый работой, закрытый, ревнивый, упрямый до саморазрушения.
На улице он мог внезапно упасть. Не метафорически — буквально. Гипертония била по голове, как током. Давление скакало, сердце стучало вразнобой. Таблетки — горстью, на бегу, без системы. Врачи раздражали, сцена — нет. Сцене он верил больше, чем медицинским прогнозам. И сцена отвечала взаимностью: принимала его целиком, до последней капли.
О Миронове говорил с особым светом в глазах. Тот ушёл на сцене — красиво, трагически, по-актерски. В этом было что-то фатальное, почти завистливое. Судьба будто услышала.
Весной 2002-го он возвращался из Риги — усталый, с лицом, на котором усталость уже не маскировалась гримом. Спектакль отменять не стал. Кречинский — роль, выверенная до миллиметра. Перед выходом — таблетки. Гримёрша видела: плохо. Но молчала. Он не терпел разговоров о здоровье, особенно жалостливых.
Зал в тот вечер аплодировал охотно. Когда он сел в шпагат — взрыв. Почти шестьдесят, а пластика — как у молодого. Никто не знал, что это будет последний прыжок.
Слова начали путаться. Рука — ватная. Лицо — как будто не его. Но он держал рисунок роли. Досидел сцену. Доиграл эпизод. Внутренний кодекс не позволял развалить партитуру — даже если разваливается тело.
За кулисами его уже не подняли.
Скорая приехала без сирен. Носилки вынесли через задний двор — чтобы публика не видела, как выносят легенду с перекошенным лицом, бессильного, беззащитного. Пять минут назад — овации. Теперь — глухой стук колёс по асфальту.
Мария, жена, в это время собиралась к гостям. Телефонный звонок оборвал вечер. Тело иногда реагирует раньше сознания — она упала, как будто внутри что-то резко выключили.
Первую ночь он провёл в обычной больнице. Без особых условий. Врачи понимали: случай тяжёлый. Потом — Склиф. Там стало чуть спокойнее. Он даже написал записку: «Скоро домой». Почерк дрожал, но надежда держалась.
Домой он больше не вернулся.
Три недели — как один длинный коридор с белыми стенами. Левый бок парализован, речь исчезла. Он был — и одновременно уже не был. Мария и старшая дочь дежурили по очереди. Надежда сменялась страхом, страх — пустотой.
В девяностые он строил дачу. С нуля. Земля, фундамент, стены. Работал без отдыха: спектакли, гастроли, провинциальные сцены, рекламные ролики — всё, что приносило деньги. Артисту тогда платили не за талант, а за выносливость. Он спал в самолётах, ел в фойе, считал копейки и вкладывал их в мечту о тихом саде и собственном кабинете.
После его смерти Мария продала дом почти сразу. Не смогла там находиться. Слишком много вложенной жизни. Слишком много цены.
Соломин сгорал — не образно, а буквально. И в этом сгорании было что-то упрямое, почти фанатичное. Он жил не «в меру», а «до края».
Виталий Соломин родился в семье, где музыка была не украшением, а воздухом. Отец и мать — педагоги, рояль в доме звучал чаще, чем радио. Он играл — по-настоящему, без актёрских подмен. В кадре — сам, на сцене — сам. В 1981 году вышел на «Песню года» и сел за инструмент так, будто это естественное продолжение его профессии. Не поза, не трюк — часть крови.
Старший брат Юрий уехал в Москву первым. Щепкинское училище стало семейной целью. Через несколько лет туда же отправился Виталий. В коридорах — будущие звёзды: Даль, Кононов, Павлов. Молодость, амбиции, ощущение, что времени впереди бесконечно много. Никто тогда не думал, как больно стареется в актёрской профессии, где вчера ты — герой, а завтра — «характерный».
Кино пришло быстро. «Женщины», «Соль земли», десятки ролей — не всегда главных, но заметных. Он умел быть разным: мягким, жёстким, ироничным, неприятным. В девяностые, когда киношторм смыл привычные ориентиры, брался и за рекламу — БАДы, косметику, что угодно. Кто-то морщился: мол, несолидно. Но солидность не кормит семью. Он выбирал ответственность, а не репутационные разговоры в кулуарах.
Первая жена — Наталья Рудная. Красивая, талантливая, с блеском в глазах. Познакомились на спектакле, поженились в 1962-м. Всё быстро, горячо, по-молодому. Карьеры пошли в гору, съёмки, разъезды. И вместе с ними — дистанция. Он пропадал в экспедициях, она жила своей насыщенной жизнью. Слухи росли быстрее, чем доверие.
Фильм «Осень», где Рудная сыграла женщину, мучающуюся в браке, смотрелся почти документально. Три года — и развод. Он оставил ей кооперативную квартиру, сам перебрался в общежитие. Без истерик, без громких сцен. Просто — с нуля. Внутри уже жила обида, плотная, как бетон.
Второй брак — с Марией Леонидовой. Познакомились на пробах «Городского романса»: её утвердили, его — нет. Жизнь иногда монтирует сюжеты точнее любого сценариста. Расписались в день подачи заявления — без цветов, без музыки, без толпы свидетелей. Год жили в разных городах: она в Ленинграде, он в Москве. Потом она приехала к нему в общежитие — с одной сумкой и решением идти до конца.
Он сразу обозначил правила: кино — в сторону, дом — в приоритете. Она согласилась. Редкие появления на экране — «Шерлок Холмс», «Сильва» — и тишина. Она выбрала роль жены актёра, а это работа без выходных и аплодисментов.
Жить рядом с Соломиным было непросто. В ухаживаниях — солнечный, лёгкий, шутливый. В быту — замкнутый, тяжёлый, с резкими перепадами настроения. Ревнивый до боли. Позднее возвращение могло закончиться закрытой дверью. Один толчок — и Мария покатилась по лестнице. Потом — молчание. Тема закрыта.
История с Абдуловым стала для него ударом по самолюбию. После съёмок тот проводил Марию домой, поцеловал на прощание. Деталь? Для Соломина — нет. Он переживал предательство даже там, где его, возможно, не было. Наказание — холодом, отчуждением, тяжёлой тишиной. Он умел ранить без слов.
В 1985-м вышла «Зимняя вишня». Его Вадим — обеспеченный, красивый, эмоционально глухой мужчина, который держит женщину «на расстоянии вытянутой руки». Зрительницы узнавали в нём знакомые черты — и всё равно влюблялись. Парадокс: отрицательный герой только усилил популярность. Потому что в игре не было карикатуры. Он показывал не злодея, а человека с поломанной системой чувств.
Мария позже говорила: с Вадимом у него было общее — собственничество. «Моё — значит моё». Он жил в страхе потерять и потому контролировал. Любил — и обжигал.
Роль Ватсона стала судьбой. Режиссёр увидел в нём сходство с самим Конан Дойлем — не внешнее, а внутреннее: интеллигентность, ирония, скрытая твёрдость. С Ливановым дуэт сложился не сразу. Однажды тот опоздал на съёмку — Соломин спокойно предложил найти другого Шерлока. Не скандал, не истерика — принцип. Для него дисциплина была формой уважения к профессии.
Апрель 2002-го стал финальной точкой. Инсульт. Потом операция. Потом ещё один удар — сильнее. Речь исчезла окончательно. В палате — шорох халатов, тихие шаги дочерей, напряжённые лица врачей. 11 мая — сложная операция. 27 мая — тишина.
В реанимацию Марию не пустили. Но внутри будто что-то оборвалось — и она ворвалась сама. Поздно.
На прощании в церкви дольше всех стоял Юрий — старший брат. Склонённый над гробом, говорил то, что мужчины обычно не произносят вслух. Братские слова, которые копятся годами. Ответа уже не было.
Так и остались два образа.
Один — экранный. Улыбчивый Ватсон, верный друг, мужчина с добрыми глазами.
Второй — настоящий. Упрямый, болезненный, ревнивый, работавший на износ, нежный к дочерям и беспощадный к себе.
Он не стремился быть удобным. Не пытался выглядеть лучше, чем есть. Жил резко, на пределе, с ошибками и любовью, с жёсткостью и талантом. И, возможно, именно этот внутренний надлом делал его роли такими живыми — потому что за ними стоял не гладкий фасад, а человек из плоти, нервов и противоречий.