Я полностью рассчитался с хозяином и был готов уйти. Костя сдержал слово и сохранил за мной место, но пришлось выйти ещё на одну ночь, пока не привезли замену. Оказалось, не зря. Под утро, когда затихают даже цикады, к бару подкатил сверкающий кабриолет со столичными номерами. Из него выбрались трое парней, на каждом шмота больше, чем, на лям. Бабочка в это время в соседний бар бегала за топпингом.
Тот, что был за рулём — классический скуластый красавчик-блондин — вдруг легко подхватил её на руки и закружил. Бабочка взвизгнула и, хохоча, заколотила его свободной рукой по плечу. Он поставил её на землю, но моя официантка уйти не спешила. Парень, высокий, мускулистый, нависал над ней, и она стояла, задрав к нему личико, и даже из-за стойки я видел, как сияют её глаза. А ещё видел, как, пихая друг друга в плечо, стоят чуть поодаль два его друга и о чём-то перешёптываются.
Бабочка забежала в бар, парни остались снаружи. Она подошла ко мне и, глядя умоляющими глазами, попросила:
— Можно я на полчасика уйду? Пожалуйста-пожалуйста!
— Зачем?
— Мальчики меня пообещали на машине прокатить. Я только тут, по пляжу, проедусь, и сразу вернусь! Ну пожалуйста!
Наверное, я циничный и прожжёный, а, может, просто опытный, и тоже катал так девчонок, хоть и не на такой крутой тачке. Просто у Бабочки такого опыта нет. Она смотрит на меня глазами, в которых нет ни капли понимания, куда и зачем повезут её эти три принца на белом спорткаре, и я просто отвечаю: "Нет".
Выслушал о том, что она никогда не ездила на кабриолете, о том, что Марик хороший, и у него такая милая улыбка, о том, что с ней ничего не случится, о том, что я ей не папа и не мама. На это я смог ответить:
— Не папа и не мама. Я тебе бармен, старший смены, первый после хозяина. После смены — хоть укатайся. Сейчас — работать!
— Так нету ж никого!
Этот Марик подходит ко мне, облокачивается о стойку.
— Чел, не душни! Отпусти девчонку, — говорит он мне и улыбается. Странно, но ничего милого я в его улыбке не вижу. Это улыбка обжоры, который занёс ложечку и готовится погрузить её в нежную мякоть тортика. Может и ладно, мне какое дело, вот только у входа ещё два таких же сладкоежки дурачатся, ногами машут, у них тоже ложечки, им тоже хочется тортика.
— Отпусти красавицу, покатаем и вернём.
На слове «покатаем» парень, ухмыляясь, ткнул языком в щеку изнутри. Бабочка смотрит на него восхищёнными глазами, она ту щёку не видит. Один из его друзей у входа заехал второму ногой в ухо, схватил за шею, притянул к себе, по спине хлопает. Слышу: "Брат, прости!". Они ж как братья, а у братьев все общее.
Парень кладёт на стойку два косаря.
— Компенсация за неудобства, — говорит.
Я сдвигаю деньги к нему. Эх, взял бы хозяин пенсионерок официантками, работал бы я с бабулями и бед не знал.
— Иди на кухню, набей салфетницы, — говорю Бабочке. Она, надув губы, топает в указанном направлении. — Не поедет она, — отвечаю Марику. — Не имею права. У нас камеры. Отпущу — потеряю работу.
— Было б что терять, — сплёвывает Марик. — Хрен с тобой. Да и мелкая она какая-то.
Тут и спорить не с чем: и работа дерьмо, и хрен со мной, и Бабочка мелкая. Поищите, ребят, кого покрупней. Перегазовывая и кашляя, они срываются с места и укатывают, а старшая официантка говорит:
— Зря ты, взял бы деньги.
— Ты понимаешь, что они бы с ней сделали?
— Ну и ничего, не стёрлась бы. Поумнела б, может. А ты чего так её опекаешь? Сам что ли потрахиваешь?
Из кухни высунулась надутая Бабочка, сгрузила на стойку десяток набитых салфетниц и снова скрылась.
— Не, эта ещё нетронутая. И за что ей столько счастья? У меня такого ангела-хранителя не было.
Я промолчал. Это моя последняя смена — завтра я переберусь в бар напротив, к живому и человечному Косте, и забуду этот "Райский уголок" со всеми его животными, живыми и нарисованными, как страшный сон. На том и Бабочкина опека кончится, дальше — сама. Я неправильное прозвище ей дал. Гусеница она, только пора уже вылупляться.
Через день я сменил бар. Теперь вместо райских кущ меня окружали патронташи, муляжи ружей, битые молью чучела, но я быстро перестал обращать на них внимание. Здесь, в этой нелепой обстановке охотничьего клуба на пляже, я понял, каким удушливым воздухом я дышал на прежнем месте. Работать у Кости было легко и приятно.
Через узкую дорожку, за косой решёткой по-прежнему прятались от злого хозяина в кустах добрые звери, устало взмахивала крыльями Бабочка, юркой крыской сновала её опытная напарница. Я наблюдал за ними, как смотрит посетитель зоопарка за его обитателями — с интересом, жалостью и облегчением, что между мной и зверями — решётка.
За стойку там встал новый бармен — болезненно худой парень с затравленным взглядом, и я сделал очень неприятное открытие: я понял, по какому признаку хозяин "Райского уголка" нанимает барменов. Понял и дал себе слово, что никогда больше я не позволю страху отразиться в своих глазах, никогда не вскину виновато брови — ни одна работа не стоит этого, ни один хозяин не достоин.
На третью смену в мой бар заглянул неожиданный клиент. Дело было утром, пересменка закончилась. С моря дул холодный ветер, и я раскатал с той стороны мутные полиэтиленовые экраны, а, когда обернулся, увидел Бабочку.
— Привет! — слабо пошевелила она пальцами.
— Привет, — ответил я. — Соскучилась?
— У тебя есть время?
Я оглянулся на пустой пляж. Ночной шторм намыл кучи водорослей и их никто не убирал. Конец сезона — туристы ходят по музеям, напиваются в номерах, а наши распахнутые всем ветрам бунгало стали неуютны. Скоро мы раскрутим столы, скатаем навесы, упакуем в ящики бокалы и кофейные чашки, обмотав их бережно бумажными полотенцами. Заказанный грузовик вывезет всё летнее в какой-нибудь пустой гараж, и будет оно припадать пылью в темноте до следующего мая.
— У меня есть всё время мира, — ответил я ей строчкой из моей любимой песни.
— Столько не надо, — улыбнулась она. — Сделаешь кофе?
Мы сели за столик, она долго, уставившись в стол, мешала в чашке давно растворившийся сахар. Потом, наконец, подняла глаза.
— Мне нужен дружеский совет, — сказала она.
— Неожиданно. Почему я?
— Оказывается, больше не к кому... Ты умный, и, кажется, тебе от меня ничего не нужно.
Я заглянул ей в глаза. В них больше не было яркого, восторженного света, с которым она пришла в мой бывший бар в первый день работы. Привези Феликс её сейчас, у меня не было б ни капли сомнений, что она справится с работой официантки.
— Ты сказал, что мы как ёлочные игрушки. Праздник кончился — и мы не нужны.
— Мало ли что я говорил? — отмахнулся я.
Она помотала головой:
— Нет, я всё время об этом думаю. Я не понимала, пока ты не сказал. Мы и правда «люди на сезон».
— Лучше б я промолчал.
Она пропустила эти слова мимо ушей.
— Ты прав. Мы все — ёлочные игрушки, сверкаем на ёлке, а разобьёмся — так и не жалко.
— Тань! — Господи, я впервые назвал её по имени, потому что мне надо было, чтобы она меня сейчас услышала, как услышала тогда, когда я ей втирал про эту дурацкую коробку. — Мы люди — и они люди, мы живём от сезона к сезону — и они живут от отпуска до отпуска. Нет никакой разницы. Не грузись.
— Не могу! Я не дешёвая игрушка, у меня есть цена!
Она капризно, по-детски стукнула кулачком по столу, только ничего детского не было ни в злых её глазах, ни в заострившихся чертах лица.
— Прости, — сказала она. — Арсений предложил мне уехать.
— Куда? — этот глупый вопрос вырвался сам.
— К нему. У него в подмосковье красивый двухэтажный дом, он хорошо зарабатывает.
— Он тебя замуж зовёт, что ли? — удивился я.
— Нет. — она закатила глаза и выпустила воздух сквозь сжатые губы. — Я б и не согласилась.
— Ничего не понял. Ты просто полетишь с ним, чтоб пожить в его доме под Москвой?
— Я ещё ничего не решила!
Она вдруг схватила мою руку.
— У тебя есть что-нибудь покрепче? Мне сейчас очень надо.
Я ушёл за стойку и плеснул в бокал коньяка. Мне не нравился этот разговор, но я не мог его оборвать — до сих пор я чувствовал дурацкую, никому не нужную и толком необъяснимую ответственность за свою бывшую официантку. Бабочка сидела за столом, голова в полоборота. Я глянул через дорогу и увидел в глубине соседнего бара Арсения. Он стоял в арке, обрамлённой ветвями райских деревьев и смотрел на нас. Поймал мой взгляд и исчез. Я протянул Бабочке бокал, она выпила его залпом, захлебнулась воздухом, хлопнула, выдохнула, сказала: "Спасибо!".
— Дело твоё, — сказал я, опустившись на стул. — Не дешевишь?
— А больше никто не предлагает! — зло ответила она.
Вот она, взрослость, когда у всего появилась цена — у чувств, жизни, тела. Под вечер я заметил на пляже Арсения. Он сидел на топчане, зябко кутаясь в махровое полотенце, и я присел рядом.
— Когда уезжаешь? — спросил я.
— Послезавтра.
Арсений протянул мне ополовиненную бутылку виски, но я отказался, и он, пожав плечами, присосался к горлышку.
— Что-то ты не сильно рад.
— Я рад, — сказал он. — Я очень рад. Она сказала?
— Да.
— Значит, решилась.
— Думаешь, полюбит?
Он посмотрел на меня как на идиота.
— Ты сейчас серьёзно? — спросил он. — Посмотри на меня.
Он скинул с плеч полотенце, обнажил красноватое конопатое пузо, вислые сиськи, торчащий бледной загогулиной пупок. Смотреть на него было не слишком приятно. От этого дряблого тела, и от вызова в его глазах, а ещё больше от того, что кроме вызова там было и требование пожалеть его, я разозлился.
— Что я должен увидеть? Займись собой. Кончай бухать, пойди в спортзал — деньги у тебя на это есть. Найми тренера.
— Хорошо тебе судить. Вам, красавчикам, всё легко — девчонки сами вешаются. Зал-шмазал... Ничего не изменится! Ни-че-го! Так хоть на время она моей будет. Не за деньги...
— А за деньги, — закончил я за него. Я встал и заботливо укрыл его сброшенным полотенцем. — Мне, в принципе, похрену, — сказал я тихо, безуспешно пытаясь поймать его взгляд. — Я вообще не знаю, какого пошёл с тобой разговаривать. Какое-то дурацкое чувство у меня, что каждый из вас что-то ценное и невосполнимое сейчас на кусок пустоты меняет, но дело ваше. Что я вам, папа, что ли? Отдыхай, Арсений! — Похлопал я его по плечу и ушёл к себе.
Он долго сидел там же, сгорбившись под аляповатым пляжным полотенцем — время от времени запрокидывал голову, и тогда блестело в закатных лучах тёмно-зелёное стекло.
Продолжение следует