— Вика, машину берём чёрную. Полный комплект. Я уже договорился о тест-драйве, — Артём сказал это за ужином, даже не глядя на меня. Просто констатировал факт, как погоду за окном.
Я отложила вилку.
— Мы берём? Или ты берёшь? Артём, это сумма годовой аренды твоей мастерской. Мы же говорили, что вложим эти деньги в расширение.
Он наконец поднял на меня глаза. В них было привычное раздражение, когда я «лезу не в своё дело».
— «Мы» — это я принимаю решения. Я главный добытчик здесь. А машина — это лицо бизнеса. Клиенты смотрят.
— Наша пекарня — это не лицо? Её новое оборудование — не лицо? — я почувствовала, как закипаю. — И, кстати, мы не «мы» в юридическом смысле. У нас общий быт, но не общий кошелёк. Моя пекарня — мой бизнес. Твоя мастерская — твой.
Он фыркнул.
— Вот всегда так. Начинается: «не расписаны», «не общий кошелёк». Живём как семья, а при первой же возможности ты строишь стену.
После этого разговора я позвонила маме.
— Мам, он снова… Он просто объявляет, как будет. Будто я не имею права голоса.
Мама вздохнула в трубку.
— Витя, он боится. У него же первый брак развалился, и он остался у разбитого корыта. Теперь он хочет контролировать всё, чтобы не остаться снова ни с чем. Для него штамп в паспорте — это не про любовь, а про риск потерять нажитое. Ему так спокойнее — всё в его имени, а ты… ты вроде как «при нём». Но не претендент на половину.
— И что мне делать?
— А зачем тебе этот штамп? — удивилась мама. — У тебя своё дело, твоя квартира от бабушки. Ты финансово от него не зависишь. Живите в своё удовольствие. Любишь же его? Любишь. Вот и люби. А бумажки… Иногда они только всё портят.
Я решила, что мама права. Мы продолжили жить вместе. Почти как семья. Мы избегали слова «сожитель», оно резало слух. Я говорила «мой молодой человек», хотя нам было уже за тридцать. У нас была общая шкатулка на полке, куда мы бросали деньги на быт: коммуналка, продукты, отпуск. Долгое время я клала туда столько же, сколько и он. Мой доход от пекарни рос медленно, я всё вкладывала в него.
Потом случился перелом. Мои капкейки и авторские торты стали бешено популярны. Я открыла онлайн-заказы, наняла двух помощниц. Мой доход в один прекрасный месяц в три раза превысил его заработок от ремонта телефонов и ноутбуков.
Я снова позвонила маме, смущённая.
— Мам, я кладу в общую шкатулку копейки по сравнению с тем, что зарабатываю. Чувствую себя неловко.
— А ты и клади ровно столько, сколько он, — твёрдо сказала мама. — Остальное — твоё. Откладывай. У тебя должна быть своя подушка. Ты же помнишь, почему.
Я помнила. Я начала откладывать. «Кубышка», как называла её мама, росла. Иногда я незаметно перекладывала из неё в общую шкатулку, если видел, что деньги подходят к концу, а до зарплаты Артёма далеко. Он этого не замечал. Он был уверен, что содержит нас обоих.
Всё раскрылось, когда я получила огромный заказ на корпоратив от крупной компании. Я принесла домой толстую пачку купюр, чтобы пересчитать перед внесением в банк. Положила её на журнальный столик.
Артём вошёл с пивом в руке. Увидел деньги. Замер.
— Это что?
— Премия, — коротко сказала я, продолжая пересчёт.
— Наша премия? — уточнил он, и в его голосе зазвучали знакомые нотки.
— Моя премия, Артём. Заказ был на мою пекарню.
Он сел в кресло, не отрывая от денег глаз.
— Я давно думал… Монитор игровой, тот, что в 240 герц, сейчас акция. И систему охлаждения новую для процессора… Давно хотел.
В моей голове что-то щёлкнуло.
— Подожди. Ты сейчас серьёзно? Ты решил, как потратить мои деньги? На монитор?
— Наши деньги, — поправил он, наливаясь уверенностью. — Мы же семья. Я вон, как устаю, работаю. Заслужил.
Я встала. Подошла к нему вплотную.
— Семья? Когда тебе нужно было новое оборудование для мастерской, ты взял кредит. Не предложил обсудить, не спросил, можем ли мы из общих. Ты сказал: «Это моё дело, я разберусь». Помнишь? Вот и это — моё дело. И я разберусь.
Он побагровел.
— Значит так? Понимаю. Ты нарушаешь все наши семейные принципы! Живём вместе, а деньги — твои, отдельные? Это подло, Вика! Если ты не готова быть со мной одной командой, на равных, то, может, тебе и не здесь стоит жить?
Тишина повисла густая, как смог. Я посмотрела на его искажённое лицо, на эту пачку денег между нами, на нашу уютную гостиную, которую я так любила обустраивать.
— На равных? — я заговорила тихо, почти шёпотом. — Равных — не бывает, когда один считает себя главным. А насчёт «не здесь»… Ты прав. Мне не стоит здесь жить.
Я развернулась и пошла в спальню за сумкой. Он опешил.
— Ты… ты куда? Прекрати истерику!
— Я не истеричка. Я — хозяйка своей жизни, — сказала я, складывая вещи. — А ты — сожитель, который возомнил себя главой семьи. Но семьи нет, Артём. Есть договорённость о совместном быте. И она закончилась. Мои деньги я, пожалуй, заберу. Твои требования оставить их… они, знаешь ли, юридической силы не имеют. Мы же не расписаны.
Я вышла в прихожую, надела пальто. Он стоял посреди гостиной, не в силах вымолвить слово. Я взглянула на пачку денег на столе. Оставила её там. Пусть это будет плата за моё освобождение.
Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. На душе было странно и пусто, и… невероятно спокойно.