Почти 200 лет назад, 10 февраля 1837 года, «закатилось солнце русской поэзии». Михаил Юрьевич Лермонтов написал: «Погиб поэт! — невольник чести…».
После дуэли на Чёрной речке скончался Александр Сергеевич Пушкин.
События той зимы, то, как проходила сама дуэль, как привезли смертельно раненого Александра Сергеевича, и как он, умирая в своей квартире на Мойке перед смертью, просил морошку, ел её и приговаривал: «Ах, как это хорошо» — всё это мы знаем благодаря урокам литературы в школе.
Также из уроков я помню, что конфликт Александра Сергеевича с Дантесом вспыхнул после анонимного пасквиля, который распространяли про Пушкина и его жену Наталью Гончарову. Пасквиль и пасквиль, но о содержании этой записки, я не знала. Пора исправиться и понять, какие слова грозовыми тучами укрыли "наше всё" и подтолкнули к роковой дуэли.
Записка та называлась «Патент на звание рогоносца», который был получен поэтом 4 (16) ноября 1836 года
«Кавалеры первой степени, командоры и кавалеры светлейшего ордена рогоносцев, собравшись в Великом Капитуле под председательством достопочтенного великого магистра ордена, его превосходительства Д. Л. Нарышкина, единогласно избрали г-на Александра Пушкина коадъютером великого магистра ордена рогоносцев и историографом ордена».
Потом мы знаем, что Дантес женился на сестре Натальи Гончаровой, Екатерине, пытаясь сгладить конфликт. Но лавина гнева уже сошла с горы: Александр Сергеевич не мог остановиться.
Поэтому 7 февраля 1837 г. он отправил Геккерну-отцу оскорбительное письмо, после которого, как мы знаем, Дантес был вынужден прислать вызов на дуэль. И это письмо я тоже ранее не читала и решила сегодня исправить это.
Барон!
Позвольте мне подвести итог тому, что произошло недавно. Поведение вашего сына было мне известно уже давно и не могло быть для меня безразличным. Я довольствовался ролью наблюдателя, готовый вмешаться, когда сочту это своевременным. Случай, который во всякое другое время был бы мне крайне неприятен, весьма кстати вывел меня из затруднения; я получил анонимные письма. Я увидел, что время пришло, и воспользовался этим. Остальное вы знаете: я заставил вашего сына играть роль столь жалкую, что моя жена, удивленная такой трусостью и пошлостью, не могла удержаться от смеха, и то чувство, которое, быть может, и вызывала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в презрении самом спокойном и отвращении вполне заслуженном.
Я вынужден признать, барон, что ваша собственная роль была не совсем прилична. Вы, представитель коронованной особы, вы отечески сводничали вашему сыну. По-видимому, всем его поведением (впрочем, в достаточной степени неловким) руководили вы. Это вы, вероятно, диктовали ему пошлости, которые он отпускал, и нелепости, которые он осмеливался писать. Подобно бесстыжей старухе, вы подстерегали мою жену по всем углам, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорожденного или так называемого сына; а когда, заболев сифилисом, он должен был сидеть дома, вы говорили, что он умирает от любви к ней; вы бормотали ей: верните мне моего сына.
Вы хорошо понимаете, барон, что после всего этого я не могу терпеть, чтобы моя семья имела какие бы то ни было сношения с вашей. Только на этом условии согласился я не давать ходу этому грязному делу и не обесчестить вас в глазах дворов нашего и вашего, к чему я имел и возможность и намерение. Я не желаю, чтобы моя жена выслушивала впредь ваши отеческие увещания. Я не могу позволить, чтобы ваш сын, после своего мерзкого поведения, смел разговаривать с моей женой, и еще того менее — чтобы он отпускал ей казарменные каламбуры и разыгрывал преданность и несчастную любовь, тогда как он просто плут и подлец. Итак, я вынужден обратиться к вам, чтобы просить вас положить конец всем этим
проискам, если вы хотите избежать нового скандала, перед которым, конечно, я не остановлюсь.
Имею честь быть, барон, ваш нижайший и покорнейший слуга.
Александр Пушкин.
26 января 1837.>
Меня больше всего поразили эти строки из письма. Что-что, а выражать мысли так как он хочет, Пушкин умел...
"и то чувство, которое, быть может, и вызывала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в презрении"
И это предложение читается, как подтверждение того, что и у Натали могли быть чувства... А дуэль, как повод не мучится от ревности...