Переживание клинической смерти по праву считается одним из самых таинственных феноменов, с которыми может столкнуться человек. С сугубо медицинской точки зрения, это краткий промежуток времени — всего несколько минут — когда сердце прекращает биться, а мозг испытывает острейший дефицит кислорода. Однако для людей, которым довелось побывать в этом состоянии, данные минуты превращаются в целую вечность, наполненную такими образами, звуками и чувствами, которые навсегда врезаются в память. Исследователь Рэймонд Моуди, впервые систематизировавший множество подобных рассказов, выявил у них общие закономерности: ощущение отделения от тела, перемещение по темному коридору, появление сияния, нежелание возвращаться. Но при этом каждое свидетельство по-своему индивидуально, словно неповторимый узор души. Рассказ Елены, которая столкнулась с клинической смертью два десятка лет назад в одной из больниц Сибири, служит убедительным доказательством того, что уход из жизни — это не мгновенный финал, а многогранный процесс, о котором мы знаем лишь ничтожно мало.
История Елены
Это произошло двадцать лет назад. Мне только исполнилось двадцать три. Сибирь, холодная зима, обычная районная больница. Операция предстояла простая, плановая, которую я считала сущим пустяком. Никто не мог предположить беды.
Но всё обернулось иначе. Наркоз, призванный просто погрузить меня в сон, едва не стал моим последним ощущением в этом мире.
Сначала я поняла, что нахожусь вне собственного тела. Я парила под потолком операционной и смотрела вниз. На столе лежало мое тело — бледное, чужое, с приоткрытым ртом и закатившимися глазами. Вокруг суетились люди в зеленых костюмах. Я отчетливо различала каждый вздох, каждое брошенное слово, каждый шорох.
Врачи метались, пытаясь вернуть меня к жизни. Я видела их лица — полные тревоги, напряжения, растерянности. Кто-то подавал инструменты, кто-то отдавал приказы. А я наблюдала за этим со стороны и недоумевала: почему им не удается меня оживить? Почему все остановилось?
И тут внизу повисла тишина. Старший хирург взглянул на часы и бесстрастно констатировал:
— Время смерти — тринадцать сорок пять.
Меня словно пронзило разрядом тока. Смерть? Моя? Этого просто не может быть. Я ведь здесь, я всё вижу, я слышу, я существую. Разве можно умереть, если ты продолжаешь осознавать себя?
Я заметалась между собственным телом и докторами. Я пыталась до них докричаться, но они меня не слышали. Я заглядывала им в глаза, но их взгляды проходили сквозь меня. Я стала невидимкой, чужой, исключенной из их мира.
В тот момент я услышала диалог, который запомнила на всю жизнь.
Одна из медсестер, полная женщина в возрасте, стояла рядом со мной и плакала. Ее слезы падали на мое безжизненное лицо, а она приговаривала шепотом:
— Господи, какая жалость, такая девчонка молодая! Всего двадцать три года! За что же так?
А хирург, уставший и злой от собственного бессилия, резко ответил ей:
— Тамара Павловна, хватит слезы лить по каждому умершему. Сердца не напасешься. Делом надо заниматься.
Она лишь всхлипнула и продолжала тихонько причитать надо мной.
Затем кто-то распахнул окно, впуская в помещение тридцатиградусный мороз. Кто-то накрыл мое тело простыней. По операционной разлился холод, но я его не ощущала. Я находилась где-то посередине.
А потом начался самый страшный этап.
Меня утянуло в спираль. Раньше я никогда не встречала подобных описаний. Это был не тоннель и не труба — нечто совсем другое. Сжимающееся, пульсирующее пространство с живыми стенками, которое то сужалось, то расширялось, словно гигантский пищевод. Меня скрутило в позу эмбриона, и я застряла там — не в силах двинуться ни вперед, ни назад. Это было невыносимо тяжело и бесконечно жутко. Такое чувство, будто огромный удав проглотил меня и теперь медленно переваривает. А этот скрежещущий звук — ни с чем не сравнимая вибрация, пробирающая до самых глубин моего тогдашнего существа.
Я то вырывалась из этого кошмара и снова оказывалась возле своего тела, слыша голоса врачей, ощущая ледяной воздух из форточки, — то вновь проваливалась в эту давящую, скрипучую спираль. И в этом аду билась лишь одна мысль: «Кто я? Где я? Кто я? Где я?»
Но вдруг спираль закончилась. Мгновенно, неожиданно. Она распрямилась, и я очутилась в тоннеле. Самом настоящем, классическом — темном, протяженном, с ярким сиянием вдалеке. И тут же пришло невероятное облегчение. Невыразимое, необъяснимое спокойствие. Страх пропал, боль исчезла, метания прекратились. Я осознала: вот оно, то самое. Сейчас я достигну этого света — и всё завершится. Завершится хорошо.
Я устремилась к нему. Быстро, неудержимо. Сияние становилось всё ближе, всё теплее, всё желаннее. Я почти коснулась его, почти почувствовала, как оно охватывает меня...
И тут — толчок. Резкий, грубый, беспощадный удар в грудь. Меня отбросило назад, с чудовищной силой вышвырнуло из этого света обратно во мрак.
И самым невыносимым оказалась не боль и не страх, а обида. Острая, всепоглощающая обида, какой я не знала никогда прежде. Меня лишили самого главного. Меня вырвали из покоя, из родного дома, из света. Я возвращалась назад только с одним чувством: «За что? Я не хочу!»
Я ощутила свое тело. Тяжелое, ледяное, чужое. Лицо было накрыто простыней. С трудом пошевелив рукой, я сдернула ее. Раздались крики, шум, суета. Оказалось, я лежу на каталке возле лифта — обнаженная, прикрытая той самой простыней. Меня уже везли... куда? В морг?
Надо мной склонилась заплаканная женщина. Всё та же Тамара Павловна. Она прижимала руки к груди и сквозь слезы причитала:
— Голубушка ты моя! Родненькая! Живая! Господи, ты живая!
Я посмотрела на нее и еле слышно прошептала пересохшими губами:
— Тамара Павловна... Спасибо вам за ваше доброе сердце.
Она застыла. Глаза ее расширились от изумления. Она не могла понять, откуда я знаю ее имя, ведь в сознание я ни разу не приходила.
Позже, когда я немного окрепла, я пересказала врачам всё. Каждое слово, прозвучавшее в операционной. Кто и что кричал, кто где находился, кто что делал. Я описала их самих — хотя прежде никогда их не видела.
Их реакция была неизменной. Они переглядывались, пожимали плечами и твердили одно и то же:
— Игры умирающего мозга. Кислородное голодание. Слишком сильная доза наркоза. Галлюцинации. Этого не может быть. Фантазерка вы наша, Елена.
Я не спорила. Зачем? Я знала, что это было на самом деле. Я знала, что я видела. И спустя двадцать лет я помню каждое мгновение того путешествия. Особенно тот толчок. И ту обиду.
Наверное, мне было рано уходить. Наверное, Тамара Павловна своим большим сердцем и слезами надо мной вымолила мне еще один шанс. Или тот, кто ждал меня в сиянии, решил, что я еще не готова.
Я не знаю ответа. Знаю лишь одно: смерти не стоит бояться. Там, за гранью, нет страданий. Там только свет и умиротворение. И лишь обида, когда тебя выталкивают оттуда обратно.
___________________________________
Рассказ Елены поражает своей детализацией. В нем присутствуют как привычные черты околосмертного опыта, так и редко встречающиеся этапы, о которых почти никто не говорит.
Типичные черты:
- Отделение от тела и взгляд со стороны. Это так называемое «аномальное знание» — весомый довод в пользу того, что сознание способно существовать независимо от физической оболочки.
- Коридор и сияние. Движение к свету, ощущение неописуемого покоя — один из наиболее частых элементов подобных состояний.
- Нежелание возвращаться. Горечь, которую испытала Елена, когда ее «оттолкнули» обратно, — обычное чувство для многих прошедших через клиническую смерть.
Уникальная деталь — спираль.
Елена описывает промежуточную фазу, о которой молчит большинство: мучительное пребывание в пульсирующей, скрежещущей спирали между миром живых и тоннелем. Возможно, это то самое переходное состояние, которое одни проходят незаметно, а другие застревают в нем. Вероятно, это момент «отсоединения» сознания от тела — самый трудный этап перехода.
Подтверждение из реальности.
Знание имени незнакомой медсестры и деталей разговора врачей — это факт, который не объяснить «игрой умирающего мозга». Мозг, лишенный кислорода, не способен записывать и анализировать сложную слуховую информацию. Это может быть либо работой подсознания (что маловероятно), либо доказательством того, что сознание действительно отделялось от тела и воспринимало реальность напрямую.
Что это означает?
Опыт Елены не является научным подтверждением загробной жизни, но он служит мощным свидетельством того, что уход из жизни — это не мгновенное отключение света. Это многослойный процесс, где сознание последовательно проходит разные стадии: от шока и метаний до тяжелого перехода (спираль) и, наконец, к успокоению и свету. И тот факт, что ее вернули с этого порога, оставив в душе обиду и благодарность женщине с большим сердцем, придает этой истории особую пронзительность и убедительность.
Спустя два десятилетия Елена не боится смерти. Потому что знает: там, за гранью, ее ждет не мрак, а свет. И лишь обида от того, что вытолкнули обратно. Но, вероятно, так и должно быть. Значит, не пришло ее время. Значит, Тамара Павловна своими слезами и молитвами (пусть не церковными, а просто человеческими) подарила ей еще одну жизнь.