Посвящается
Моему мужчине — тому, кто собирает меня по частям и до сих пор верит, что я соберусь.
И моей маленькой бусинке — дочке, которую подарила мне сама жизнь. Ты пришла ко мне, чтобы спасти. И спасла.
Спасибо вселенной, что подарила мне вас.
Пряничный домик №0. Янталь
Земляника и запах бензина
Я родилась в 1990 году, и первые шесть лет моей жизни были счастливыми и беззаботными, как и должно быть у любого ребёнка.
Я жила на маленькой станции БАМа, среди бескрайней тайги. Моя семья была большой и полноценной: мама Марина, папа Виктор, старшая сестра Альбина, брат Богдан и я — самая младшая. Бабушка Клава, мамина мама, которая любила нас так сильно, что этой любовью можно было обогреть всю станцию.
Детство я помню ярким и солнечным. Наша станция была крошечной — всего два двухэтажных бетонных дома, но детей в них жило много, и все мы были дружны, как одна большая семья.
Зима
Зимой перед нашими домами вырастала настоящая гора. Высокая-высокая, снежная, манящая. Каждый день после обеда, едва успев проглотить бабушкины пирожки, мы выбегали на улицу. Со всей округи собиралась детвора — от самых маленьких, таких как я, до подростков лет шестнадцати.
Мы катались паровозиком на санках: кто-то садился первым, за него цеплялись следующие, и вся эта визжащая гирлянда неслась вниз, пока не разлеталась в разные стороны в сугробе у подножия. А кто-то летел кубарем. Просто так, чтобы дух захватывало и снег набивался за шиворот.
Я помню, как мы лепили снеговиков. Не абы как, а с выдумкой: нос из морковки, глаза из угольков, а в руках старая метла, которую кто-то стащил из дома. Снеговики стояли у нас до самой весны, охраняя наши игры.
А по вечерам, когда мороз крепчал и небо становилось тёмно-синим, мы падали на снег и считали звёзды. Небо было глубоким и таинственным, а мы просто лежали, наслаждаясь моментом в своей безмятежности.
Лето
Летом всё было по-другому. Солнце, жара, зелень и бесконечные игры с утра до вечера.
Между нашими двумя домами стояла старая деревянная беседка. Вся потрескавшаяся, нагретая солнцем, пахнущая деревом и детством. И вокруг неё главное наше развлечение — жуки-стригуны.
Они были огромные, чёрные как уголь, с длинными усами, и летали повсюду. Садились на беседку, на заборы, на землю, иногда даже на нас — на плечи, на головы, на одежду. Жуткие на вид, но до чего же интересные! Поймать такого жука считалось подвигом. Нужно было протянуть руку к этому чёрному страшному стригуну, перебороть страх и просто взять его в ладошку. Я помню этот ужас, этот азарт и эту гордость, когда жук уже схвачен.
Мы сидели на беседке, свесив ноги, передавали друг другу жуков, разглядывали их на свету и хохотали от восторга. Мы просто смеялись, веселились и радовались своей ещё такой маленькой и беззаботной жизни.
А ещё мы играли в вышибалы, в испорченный телефон, в прятки, в казаки-разбойники. Я очень любила постановочные игры — придумывать сценки, распределять роли, командовать. Наверное, уже тогда во мне жил маленький режиссёр.
Моей самой лучшей подругой была Катя. Мы с ней были не разлей вода: вместе ловили жуков, вместе ели землянику, вместе носились по станции, пока не начинало темнеть.
Речка и лес
Сразу за нашими домами был пригорок. Мы спускались с него к железнодорожным путям, переходили их — а дальше ещё один спуск, мы бежали по нему вниз и попадали на берег. Наш берег, такой родной и знакомый.
Я помню этот запах — жаркий, густой, замешанный на нагретой солнцем воде, прелых листьях и дыме от костров. Запах настоящего лета.
Мы проводили там целые дни. Старшие ребята жгли костры на берегу, а мы, мелюзга, обмазывались глиной с ног до головы, превращаясь в смешных серых чудовищ, а потом с разбега плюхались в воду — визг, брызги, восторг! У самого берега стояла старая, забытая кем-то лодка. Речка была узкая, поэтому мы забирались в лодку и ныряли с неё прямо на середину — вода там была поглубже. Плавали, резвились, пока солнце не начинало садиться за тайгу.
А ещё ходили в лес. Там было таинственно и чуть-чуть страшно, но мы всё равно ходили — за цветами, за грибами, за ягодами. Строили шалаши из веток, прятались в них, представляя, что мы путешественники или индейцы.
Я любила этот лес. Он был наш, знакомый до последней тропинки.
Мотоцикл, иван-чай и запах свободы
Но самое сильное воспоминание — это запах бензина и шум мотора. Папин мотоцикл был для нас с братом почти живым существом. Большой, громкий, пахнущий дорогой и приключениями.
И конечно, мы вечно спорили с Богданом, кому ехать на баке. Это было лучшее место! Впереди, сразу за рулём, сидишь на самом носу, держишься за что-то (или просто за ветер), и весь мир летит на тебя. Волосы развеваются назад, глаза слезятся от встречного потока, но это такой восторг — не передать!
Иногда папа разрешал нам «рулить». Я вцеплялась своими маленькими ручонками в его большие, тёплые ладони, которые лежали на руле, и делала вид, что это я веду мотоцикл.Папа чуть-чуть покачивал руль в такт моим движениям, и мне казалось, что это я, именно я управляю этой огромной машиной, этой дорогой, этим ветром и этими цветами. Я чувствовала себя такой важной, такой взрослой, такой сильной
Сзади — папа. Он ведёт мотоцикл по-настоящему, управляет дорогой, его руки уверенно держат руль, и ты знаешь: с ним ничего не страшно. Можно просто смотреть вперёд и впитывать этот бесконечный простор.
А по бокам — леса, бескрайние, таёжные; вдоль дороги — иван-чай с ромашками. Высокие розовые свечки тянутся к небу, белые ромашки будто в танце кивают головками.
Я помню это чувство: мои ладошки поверх папиных, ветер в лицо, запах бензина, папино плечо за спиной, и эти бесконечные розово-белые луга среди лесов, уходящие за горизонт.
Бабушкины вечера
А по вечерам, когда игры заканчивались, я прибегала домой. В комнате родители смотрели телевизор, где-то ворчал Богдан, Альбина крутилась перед зеркалом. Но главное происходило на кухне.
Там стояла бабушка Клава. В своём ситцевом фартуке, с руками в муке. Она пекла хлеб. И делала квас — свой знаменитый, тёмный, с пенкой, холодный и вкусный, как ни у кого на станции.
Я забегала на кухню, ещё раскрасневшаяся после улицы, уставшая до изнеможения. Бабушка отламывала мне кусок горячего, румяного хлеба, наливала кружку кваса. Как же это было невероятно вкусно! И больше я такого не ела никогда.
Бабушка садилась рядом и смотрела на меня. А потом, перед сном, когда я уже лежала в кровати, укрытая одеялом до подбородка, она приходила с книгой. Садилась на стул, надевала очки и читала вслух.
Я помню её голос — негромкий, чуть хрипловатый, но такой родной, что под него хотелось засыпать и просыпаться. Она читала мне сказки. Разные. А одну я запомнила особенно: про Гензеля и Гретель, про пряничный домик, про ведьму и про то, как важно быть смелой.
Я тогда не знала, что эта сказка станет для меня пророческой.
Перемены
Но однажды всё изменилось.
Родители папы, бабушка Лена и дедушка Коля, которые жили в Киеве, сделали большую квартиру в столице. Они хотели, чтобы мы переехали к ним. Чтобы жили все вместе, чтобы дети учились в хороших школах, чтобы у нас была лучшая жизнь. Как нам тогда казалось…
Утро отъезда было солнечным и каким-то суматошно-праздничным. Я никогда не видела, чтобы наши так быстро собирались. Мама Марина суетливо и радостно собирала вещи, укладывала последние чемоданы. Папа Виктор перетаскивал их к двери, покрикивал на Богдана, который всё время вертелся под ногами. Альбина, моя старшая сестра, стояла перед зеркалом в новой кофте — модной, городской, которую ей кто-то привёз из области. Она крутилась, улыбаясь своему отражению.
— В Киеве, наверное, такие очереди в магазинах... — мечтательно говорила она. — Зато там всё есть! Настоящие универмаги, представляете?
Богдан дёргал меня за косу и дразнился:
— А там велики есть? Нормальные, не как у нас? Я буду гонять по асфальту!
Я засмеялась, отбиваясь от него.
Мама подхватила меня, чмокнула в макушку:
— Беги, попрощайся с подружками! Через час уходим.
Я вылетела на улицу. Солнце, жара, знакомый до последней трещинки мир. На мне был мой любимый летний костюмчик — лёгкие шортики и маечка, в которых так хорошо бегать. Я бежала к беседке и чувствовала, как ветер треплет волосы.
Катя сидела в беседке на лавочке одна. Болтала ногами и смотрела в пол.
— Ты правда уезжаешь? — спросила она, даже не поднимая головы.
Я села рядом. Мы молчали. Где-то гудел поезд, но это был обычный, будничный звук.
— Мама говорит, там лучше, — сказала я. — Квартира большая, своя. И магазины. И школа хорошая.
Катя шмыгнула носом:
— А я без тебя кому секреты буду рассказывать?
Я обняла её. Крепко, по-взрослому.
— Я буду писать. Честно-честно. И приезжать. Бабушка же тут остаётся, значит, я буду приезжать.
Катя кивнула. Но мне вдруг стало грустно. Всего на минуточку. А потом я вспомнила про поезд, про путешествие, про большой город, и грусть улетела.
— Там, говорят, мороженое разное есть! — сказала я. — Целыми ящиками!
Катя улыбнулась сквозь слёзы:
— Напиши, какое.
— Напишу!
До станции мы шли всей семьёй. Спускались с нашей горы по тропинке, которую я знала на ощупь. Мимо тех самых путей, где мы собирали землянику, через которые переходили тысячи раз. Я прыгала через шпалы и считала их, как всегда.
Перрон был полон людей, они ждали посадку. Поезд уже стоял — огромный, красивый, готовый увезти нас далеко-далеко. Я задрала голову и пыталась разглядеть, где же его верх.
Вокруг суетились люди, таскали чемоданы, кто-то плакал, кто-то смеялся. А я вертелась под ногами, ловя на себе то сердитые, то улыбчивые взгляды.
— Кристина, не крутись! — крикнула мама. — Сейчас потеряешься!
Но я не могла стоять на месте. Поезд! Настоящий поезд, на котором мы поедем!
Богдан уже залез в вагон и махал мне из окна:
— Крис, иди сюда! Тут полки! Можно наверх залезть!
Я рванула к вагону, но бабушка Клава поймала меня за руку. Я и забыла, что мы ещё не попрощались.
— Постой, егоза, — сказала она тихо.
Я обернулась. Бабушка стояла в своём любимом ситцевом платье, с узелком в руках. Солнце светило ей в спину, и вокруг головы будто сиял свет.
— На, возьми в дорогу, — она сунула мне в руку тряпицу, завязанную узелком. Я сразу поняла, что там хлеб. Её хлеб. — Будешь есть — меня вспоминай.
— Хорошо, ба! — я чмокнула её в щёку и уже хотела бежать к поезду, но она вдруг притянула меня к себе, обняла крепко-крепко на секунду.
— Будь умницей, — шепнула она мне в макушку. И отпустила.
Я побежала к вагону, залезла по высоким ступенькам, и сразу к окну. Прижалась носом к стеклу.
Бабушка стояла на перроне и смотрела на меня. Рядом суетились люди, кто-то ещё прощался, кто-то бежал к поезду, но она стояла неподвижно, как берёзка.
Поезд тронулся. Медленно, тяжело. Затем дёрнулся и покатил.
Я махала рукой. Бабушка махала в ответ. А потом её фигурка стала маленькой, затем ещё меньше, затем совсем крошечной, и вовсе исчезла.
Я ещё смотрела туда, где была станция, но там уже только лес мелькал.
Богдан дёргал меня за руку:
— Пошли полки смотреть! Там наверху здорово!
Я обернулась. В вагоне было интересно: всё новое, незнакомое, пахло поездом — углём, кожей, дорогой. Альбина уже сидела у окна и делала вид, что она взрослая и независимая. Мама раскладывала еду на столике. Папа куда-то ушёл с проводником.
— Идём! — я схватила Богдана за руку, и мы поскакали исследовать вагон.
За окном проплывали знакомые места: наша гора, наши дома, наша беседка. А потом — лес, тайга, бесконечная зелень.
Я залезла на верхнюю полку, уткнулась носом в бабушкин узелок, развязала его. Тёплый хлеб. Я отломила кусочек, пожевала, глядя в потолок вагона.
Поезд стучал колёсами, укачивал. Было жарко, но в окно дул ветер. Я думала о Киеве. Какой он? Там правда есть ящики с мороженым?
Мне было шесть лет. Я ехала в большое путешествие. И я была счастлива.
Совсем не зная, что ждёт впереди.
Конец первой главы
Продолжение следует...