В тот вторник утром я разбил любимую кружку жены, и мне почему-то показалось, что это не просто так. Осколок отлетел под холодильник, и доставать его оттуда я, конечно же, не стал. Жена, Люда, посмотрела на меня тем своим взглядом, который значил, что она собирает вещи, чтобы уехать к матери в Нижний. Она собирала их каждый месяц, так что я даже не поморщился.
За окном барабанил мелкий, противный дождь, смешанный с пеплом. Он шел уже несколько дней, с тех пор как геологи из городка объявили повышенную сейсмоактивность. Сопка Круглая, что возвышалась над нашим поселком, дымила, как паровоз. На вертолете прилетали какие-то люди в оранжевых жилетах, ходили по улицам, стучали в двери и говорили про эвакуацию. Люди слушали, кивали, а потом шли на огороды сажать картошку.
– Ты бы хоть вещи собрал, – сказала Люда, пихая в спортивную сумку свое постельное белье. – А то сидишь, как пень.
– Куда ехать? – спросил я. – К твоей матери? Чтобы она мне всю душу изжевала своими лекциями про то, какой я никчемный?
– Лучше уж лекции, чем сидеть под вулканом, как последние дураки.
Я промолчал. Молчание было моим главным оружием в семейных войнах. Люда громко застегнула молнию на сумке, и в тот момент пол под нашими ногами качнулся. Легко так, как палуба сейнера в тихую погоду. Людка побледнела и вцепилась в косяк. С улицы донесся испуганный собачий лай, а потом снова все стихло.
– Это конец, – выдохнула она.
– Все нормально, так и раньше бывало, – ответил я. – Успокойся.
Вру я или нет, мне было плевать. Хотелось, чтобы она просто заткнулась и ушла. Или осталась, но заткнулась. Люда швырнула сумку на пол, прошла на кухню, достала из шкафа початую бутылку вина, налила себе полный стакан и выпила залпом. Закурила, глядя в окно на сопку. Над ее кратером клубилось какое-то багровое облако, подсвеченное изнутри.
Я сидел в кресле и смотрел на ее прямую спину. Хорошая у жены спина, подумал я. Жаль, что мы так и не смогли родить ребенка. Или, может, и не жаль. Зачем ребенку такой отец, который всю жизнь проработал на лесопилке, а теперь, когда лесопилку закрыли, сидит без дела и ждет, когда сопка его накроет?
– Слышишь? – вдруг спросила Люда, не оборачиваясь. – Что-то гудит.
Я прислушался. Сквозь шум дождя пробивался какой-то вибрирующий звук, который шёл из-под земли. Я встал и подошел к окну. На улице было пусто. Соседский пес, огромный лохматый Полкан, метался по вольеру, бросаясь на сетку, и скулил тонко и противно, как щенок.
Звук усилился. Со стола упала вилка. Потом еще одна. Людка прижалась к моему плечу, и я вдруг почувствовал, как она дрожит. Мне стало ее жалко. Или себя жалко, что приходится это все терпеть.
– Ладно, – сказал я, отстраняясь и натягивая старый брезентовый плащ. – Пойду гляну, что там.
– Куда ты пойдешь? – закричала она. – Сиди дома!
Но я уже вышел на крыльцо. Воздух был тяжелым, с кислым привкусом, жег горло. Пепла в воздухе стало столько, что дышать приходилось через мокрый носовой платок. Я дошел до калитки и увидел соседа, старика Трофимыча. Тот стоял посреди улицы и смотрел на сопку, задрав голову.
– Трофимыч! – окликнул я его.
– Глянь, Петрович, – прошамкал он, указывая дрожащим пальцем. – Глянь, что делается.
Я поднял голову. Из жерла сопки, медленно и величественно, поднималась стена огня, шириной, наверное, в сотню метров, черная по краям и раскаленно-красная в середине, и двигалась она в нашу сторону.
– Это хана, – сказал я.
Я повернулся и побежал обратно в дом. Трофимыч остался стоять на месте. Может, он просто не понял, что это такое.
В доме Люда собирала вторую сумку, на этот раз с документами и фотографиями.
– Ну что там? – спросила она.
– Одевайся, – сказал я. – И выходи во двор. Только быстро.
Я прошел в сарай, откинул ржавый засов и посмотрел на свой старый, раздолбанный уазик. Он не заводился уже полгода. Я сел за руль, включил зажигание. Стартер зарычал хрипло, как Трофимыч по утрам, но мотор даже не отреагировал. Я вылез из машины, открыл капот и тупо уставился на грязные детали. Чинить его было некогда. И незачем.
На улице послышался нарастающий звук, который уже был похож на рев тысяч самолетов. Я вышел из сарая и увидел, как Люда стоит посреди двора с сумками в руках и смотрит на сопку. Я подошел к ней и тоже посмотрел. Поток был уже близко. Он поглотил старый клуб на окраине, и я видел, как здание вспыхнуло и рассыпалось, даже не успев как следует загореться. Воздух стал горячим, как из открытой печки.
– Надо бежать, – прошептала Люда.
– Куда? – спросил я.
Я оглянулся. Взгляд упал на старый, вырытый еще моим дедом погреб, с толстыми бетонными стенами и тяжелой железной крышкой, заваленной поверху куском рубероида.
– Туда, – сказал я и дернул Люду за руку.
Мы подбежали к погребу. Я скинул рубероид, ухватился за ржавую скобу и потянул. Крышка не поддавалась. Я рванул сильнее, содрал кожу на ладони. Люда бросила сумки и вцепилась в скобу вместе со мной. Мы дернули вдвоем, и крышка со скрежетом откинулась, ударившись о бетон.
– Лезь, – скомандовал я.
Люда, не раздумывая, сунулась в дыру и исчезла. Жара становилась нестерпимой. Я оглянулся в последний раз. Мир вокруг менялся. Деревянные дома просто исчезали, превращаясь в угли, не долетая до земли. Воздух свистел и выл. Я спустился в темноту, и в тот же миг налетел ветер такой силы, что чуть не вырвал меня обратно.
Крышка с грохотом встала на место. Я кубарем покатился вниз по ступенькам и остановился в самом низу, ударившись спиной о бетонный пол. Стало темно, хоть глаз выколи. Люда сидела в углу на корточках и дрожала. В темноте журчало. Я знал этот звук – в углу погреба был старый колодец, ещё дед рыл, когда водопровода в посёлке не было. Вода там была всегда, хоть и с ржавчиной.
Я чувствовал, как дрожит земля, как постепенно нагреваются стены, как воздух становится влажным и горячим, но терпимым. Мы сидели долго. Час, два, пять. Я потерял счёт времени. Люда пила воду кружкой, что висела на гвозде у колодца. Потом заснула на куче старых фуфаек. Я не спал. Слушал, как гудит земля. Иногда сверху сыпалась мелкая известка с потолка. Я думал о том, что дед, прошедший Великую Отечественную, наверное, не зря копал так глубоко, будто знал, что пригодится.
Сколько мы там просидели, я не знаю. Когда стало совсем тихо и жара немного спала, я рискнул приподнять крышку. Толкнул её, и она тяжело поддалась лишь со второго раза. Снаружи было темно, кругом чернота. Воздух был горячим, но дышать им уже можно было. Я вылез наружу и помог выбраться Люде.
Мира не было. Нас окружали одни развалины, а по левую сторону простиралась черная пустыня. Ни домов, ни деревьев, ни столбов. Ровная поверхность, покрытая трещинами, из которых сочился серный дымок. Небо было низким, багровым, тяжелым.
– Где все? – спросила Люда шепотом.
Я промолчал. Я смотрел на сопку. Жерло ее зияло черной дырой, из которой продолжал валить дым вперемешку с пеплом.
– Надо идти, – сказал я. – К шоссе.
Мы пошли, замотав лица остатками одежды. Идти было тяжело, воздух всё ещё был горячим, кругом пепел да шлак. Люда спотыкалась и падала несколько раз, я поднимал её и тащил дальше. Через час или два мы наткнулись на то, что раньше было дорогой. Теперь это была просто полоса спекшегося камня, уходящая в никуда.
Мы брели по этой полосе, и я вдруг понял, что мы, наверное, единственные живые люди на много километров вокруг. Эта мысль была странной, как будто мы выиграли в лотерею, где главным призом было право дышать этим вонючим воздухом.
Впереди, в багровом сумраке, я увидел какое-то движение. Сначала подумал, что мне показалось, но потом понял, что это человек. Он шел нам навстречу, шатаясь, как пьяный.
Мы подошли ближе. Это был мужик, наш сосед из поселка, Колька Сизов. Он был голый по пояс, весь в волдырях и копоти, и шел с вытянутыми перед собой руками, как слепой.
– Коля, – окликнул его я.
Он остановился и посмотрел на меня. Рот его открылся, но вместо слов оттуда вырвался только сиплый, булькающий хрип. Коля поднес руку к горлу и вдруг рухнул лицом в пепел. Люда вскрикнула и отпрянула. Я подошел, перевернул его. Он был мертв. Глаза его смотрели в багровое небо, и в них отражался свет далеких, еще тлеющих развалин.
Мы пошли дальше, обойдя тело. Шли мы молча, и каждый думал о своем. Я думал о том, что Колька еще в понедельник хвастался мне новой бензопилой, а сегодня он лежит в пепле, и никому до этого нет дела.
Шоссе мы нашли, когда небо на востоке начало светлеть. Оно было пустым. Ни машин, ни людей. Только черная нить, уходящая в бесконечность. Мы пошли по ней, на север, куда должны были уйти те, кто успел эвакуироваться. Надежды, что мы их догоним, не было, но оставаться на месте было страшно.
Через несколько километров мы наткнулись на колонну. Это были военные грузовики и автобусы, которые были хаотично разбросаны прямо посреди дороги, черные, обугленные, оплавленные, перевёрнутые на бок и на крышу. Поток, видимо, настиг их здесь, и они застыли в этом странном параде смерти.
Мы пошли между ними. В кабинах грузовиков сидели люди. Один водитель так и держал руки на руле, обугленные до костей. В автобусах было еще хуже. Люда отвернулась и пошла быстрее, закрыв лицо рукой. Я шел и смотрел под ноги, чтобы не споткнуться о то, что валялось на дороге.
Мы миновали колонну. Дорога снова стала пустой и прямой. Люда вдруг остановилась и села прямо на асфальт.
– Я не могу больше, – сказала она. – Оставь меня.
Я посмотрел на неё. Она была вся серая, губы потрескались, глаза ввалились.
– Вставай, – сказал я.
– Нет.
Я подошел к ней, схватил за руку и рывком поставил на ноги. Она ударила меня в грудь кулаком, слабо, как ребёнок.
– Пусти! – закричала она. – Я не пойду! Там ничего нет! Там такая же смерть!
Я размахнулся и ударил её по щеке. Не сильно, но достаточно, чтобы она замолчала. Она замерла, глядя на меня с ужасом.
– Иди, – сказал я тихо. – Просто иди.
Она пошла. Свет на востоке разгорался, но солнца все не было. Только багровая мгла, которая становилась ярче. Начал снова сыпать пепел, мелкий, как мука. Он забивал нос, рот, глаза. Вскоре я начал кашлять кровью, однако Людке об этом сообщать не стал.
Спустя еще какое-то время мы увидели огни. Это была окраина города, куда не дошла волна. Там работали генераторы, ездили машины, суетились люди в военной форме и спасатели.
Мы вышли к блокпосту. Солдат в респираторе сначала направил на нас автомат, потом опустил его, увидев наши лица.
– Откуда? – спросил он глухо из-под маски.
– Логиново. – ответил я.
Солдат кивнул и махнул рукой кому-то в сторону, и к нам подошли люди в белых костюмах. Они обтерли нас какой-то вонючей жидкостью, дали воды и маски, потом посадили в автобус с зарешеченными окнами.
В автобусе сидели другие люди. Молчаливые, грязные, напуганные. Мы сели на свободные места. Люда прижалась ко мне и заснула, положив голову мне на плечо. Я смотрел в окно на черный пепел, кружащийся в свете фонарей, и думал о том, что мы выжили. Зачем? Не знаю. Может, для того, чтобы рассказать об этом. А может, просто так, по чистой случайности. Как те мухи, что уцелели под веником.
Автобус тронулся и покатил в темноту, подальше от сопки. Я закрыл глаза и попытался вспомнить вкус кофе из разбитой кружки. Не смог. Осталась только горечь во рту и чувство, что самое страшное там, впереди, куда мы едем. Но это уже не моя забота. Пусть этим занимаются те, кто платит налоги.