Морозный ясный день занялся в псковском городке Новосокольники. О таком Пушкин написал: «Мороз и солнце — день чудесный». Народ, покряхтывая и похлопывая рукавицами, спешил по делам. И вдруг все, кто был на улице, остановились как вкопанные, не в силах поверить своим глазам. По глубокому снегу, выпавшему за ночь, шла негритянка в оранжевой африканской одежде, а за ней... раз, два... семеро негритят. Под полотняными штанишками голые ножки мелькают. А мать их несет один только маленький старый чемоданчик. «Беженцы», — сказал всезнающий дядя Гена. Женщины перекрестились. Негритянка остановилась и низко поклонилась людям. «А что, бабы, Пушкин-то наш тоже ведь из негров. Пускай живут!»
Поезд из Питера приезжает в Новосокольники рано: в семь утра мы с фотографом уже стучались в дверь домика на окраине городка, где живет Эпифани Хамениймана.
Поздней осенью на деревенских улицах грязи по колено, да и в избах немногим лучше. Но за распахнутой дверью сияла какая-то сверхъестественная чистота. Нам улыбалась очень милая негритянка в яркой национальной драпировке — игитенге. Из-за занавески выглядывали семь черных заспанных мордашек.
— Сначала чай пить, потом разговаривать! — Эпифани стала накрывать на стол. Угощала, как видно, всем, что в доме было: хлеб, сахар, козье молоко, картошка, квашеная капуста и умопомрачительные салаты. Овощи, чувствуется, наши, а рецепты явно африканские. За «чаем» вдруг выяснилось, что сегодня у хозяйки день рождения.
— Никто об этом не знает, — тихонько сказала она, — даже дети. А то скажут: «Давай конфеты», а у меня денег нет.
Днем мы сходили в магазин, купили конфет и печенья. А по дороге расспросили соседей, как они относятся к африканской семье. Псковичи отзывались о них очень тепло. Рассказали, как первое время поддерживали беженцев чем могли. Землю дали, приносили еду и одежду.
— Они ведь от войны бежали, — сказал сосед Эпифани Николай. — А мы помним, как наши родители в послевоенные годы бедствовали.
С 1990 года в Руанде идет гражданская война, практически разрушившая эту страну. Из 7,5 миллиона населения — 5 миллионов бежали из родного дома и скитаются из одной страны в другую.
Но кто мог ожидать, что станет неприкаянным скитальцем? До войны у Эпифани с мужем было несколько гектаров земли, семь домов, две машины. Они работали в местной компании «Электрогаз», держали большой курятник, сдавали дома и зарабатывали не меньше тысячи долларов в год. Но тут грянула война. Людей убивали, сажали в тюрьмы, у крестьян отбирали все до последней картошки. Чтобы выжить, надо было бежать.
Семья Хаменийманов снялась с насиженного места в 1993 году, когда в столицу Кигали вошли захватчики. Эпифани с мужем и детьми удалось добраться до Заира, но там беженцев ловили и возвращали в Руанду. Тогда они отправились в Танзанию и угодили в концентрационный лагерь, где скопилось около миллиона беженцев. Каждой семье здесь выделяли по 12 квадратных метров площади и по сто граммов фасоли в неделю. Чтобы прокормиться, Эпифани расчистила участок в лесу и стала выращивать овощи. Здесь, в лагере беженцев, родилась Селина. Эта малышка начала жизнь в скитаниях. Дом на Псковщине — ее первое настоящее жилье.
Когда в Танзании тоже стало опасно, Эпифани взяла одну дамскую сумочку и со своими малышами пошла в Кению. Пограничникам сказала, что просто идет в гости. Там им удалось прожить всего два года. Из-за наплыва беженцев цены на рабочую силу упали, и местные власти начали выселять пришлых, чтобы поддержать своих. Тех, кто не хотел возвращаться в Руанду, сажали в тюрьму. Хорошо, родственник мужа Валенс, которому удалось бежать в Россию, выхлопотал для них визу. Но мужу не суждено было уехать: он не вынес нервного напряжения и умер от сердечного приступа. Эпифани показала нам его фотографию и говорила о муже с такой любовью, уважением и почтением...
Первое время беженцы жили в семье своего родственника Валенса и его русской жены Ирины.
— Никогда не видела таких странных ребятишек, — вспоминает она. — Они не умели играть и боялись выходить на улицу. За годы скитаний привыкли прятаться. Сядут в избе тихонечко, и сидят. Я говорю: «Идите гулять! Никто вас не тронет!»
Понемногу дети начали выходить за ворота. Соседские ребятишки их за щечки трогают, черные пальчики рассматривают, спрашивают что-то, а негритята не понимают. Кроме родного языка они могли говорить на французском, английском, заирском. А по-русски — ни бум-бум. С трудом отыскали в Новосокольниках учительницу, которая по-английски учила их русскому языку. Занимались только месяц — Эпифани нечем было платить за уроки.
- Потом нас ребята учили, — рассказывают дети.
— Джонни, — спрашиваю я старшего, — русский язык трудный?
— У вас ругаются много, у нас не так, — ответил Джонни и вздохнул.
Тем не менее на улице африканцы выучили русский настолько, что каждый пошел в свой класс, не пропустив года. Получают только четверки и пятерки, их ставят в пример. «Эти дети, — говорят учителя, — занимаются с охотой».
— Эпифани, как сделать, чтобы дети хотели учиться?
— Я говорю им: почему мы оказались здесь, а не умерли в Руанде? Потому что я хорошо училась. Если бы я не была такая умная, мы бы не выжили.
Дети не только хорошо учатся, они и по дому хозяйничают — все, включая маленькую Селину. Они умеют плести африканские косички, которые теперь и у нас в России вошли в моду. В Кении они этим на жизнь зарабатывали. Такая работа стоит недешево: одна голова — 40 долларов.
— А вам где больше нравится жить, — спросила я ребятишек, — здесь или в Африке?
— Здесь интересней! Погода все время меняется.
Когда жизнь забросила ее семью на заснеженные псковские просторы и приютила в маленькой избушке у родственников, Эпифани стала думать, как жить дальше. В юности она закончила сельскохозяйственный колледж во Франции. И сейчас одним из самых реальных вариантов для нее было обратиться в Международную организацию помощи беженцам. Она написала проект обустройства куриной фермы и выиграла грант. На полученные деньги купила домик и пятьсот цыплят. Только ферма стала подниматься, как обвалился доллар. Резко подорожали корма. С голодухи цыплята стали дохнуть. Эпифани написала в Международную организацию, чтобы ей дали еще немного денег: «Куры вот-вот начнут нестись, я все отработаю», — просила она. Но получила отказ: « Мы дали вам денег на ферму, — упрекал ее далекий и благополучный чиновник, — а вы большую часть потратили на дом». Эпифани недоумевала: что же ей, на куриной ферме надо было жить с детьми?
Сейчас она ни на чью помощь не рассчитывает. Разводит кур, коз да пашет на трех огородах. Один свой, а два других уступили ей в пользование соседские мужики, неравнодушные к миловидной африканке. Крутится она одна со своим выводком, и все у нее в руках горит: в хозяйстве порядок, дом сверкает чистотой, и всегда готова вкусная еда — картошка, капуста есть, чего еще надо? Соседи уважают ее за то, что работает как ломовая лошадь. Но — картошку с ее огородов крадут. Конечно, это алкоголики, им вроде как совести не полагается, а все-таки... Потом курятник сгорел. Тяжело им пришлось после этого. Все сочувствовали, но — кто-то ведь поджег?
Не только у Эпифани случилась такая беда. На Псковщине живут три африканские семьи, у одной из них сгорел дом. «Нет, — говорят африканцы в один голос, — никакой расовой нетерпимости мы не ощущаем». «Во Франции было такое, — говорит Эпифани. — Я в лифт захожу, а все из него выходят. А здесь, наоборот, интересуются». Наверное, они правы, и расовой дискриминации на Псковщине действительно нет, ведь дома и фермы горят не только у негров, и у наших фермеров тоже. Это хорошо нам знакомая российская нетерпимость люмпенов к тем, кто хочет работать и жить достойно.
Когда Эпифани начинают сочувствовать, что попала она не в благополучную страну, а в проблемную Россию, она удивляется: «Но ведь здесь не стреляют? Не гонят из дома?» Многое ее в нашей жизни удивляет: почему бабушка ведро воды тащит, а парень мимо идет? «У нас никогда человек в поле один не работает, — говорит она, — соседи увидят, сразу помогать идут». Эпифани и на Псковщине внедряет общинные африканские порядки. Она сказала, что ей здесь очень понравилось, и она с детьми хочет остаться. «Но ведь трудно у нас?» — спросила я. «Здесь все есть, — ответила Эпифани, — надо только работать...»
Прошло два десятка лет с последней встречи. При первой возможности мы с радостью навестим эту семью.
Нина Глазкова
© «Секретные материалы 20 века» №11(138)