В этом зале идеальная акустика. Архитекторы строили его так, чтобы на последних рядах был слышен тихий вздох или хруст ломающихся костей. Месяц назад здесь должна была солировать моя дочь, но трое неприкасаемых сынков партийной элиты решили иначе. Они сломали ей кисти рук, разбили скрипку и отняли жизнь. Система стерла все улики и оправдала их за двое суток. Они были уверены, что все сойдет им с рук. Они просто забыли одну деталь: «Я 30 лет проработал следователем в подвалах КГБ».
И сегодня ночью, в этом пустом, запертом зале, я сыграю им свою собственную симфонию. 30 лет я был цепным псом государства. Обыватели, насмотревшись кино, думают, что Комитет государственной безопасности — это погоны, стрельба и шпионские страсти. Чушь. Настоящая работа КГБ — это тишина. Это серые кабинеты с зеленым сукном на столах, запах дешевого табака, бесконечные папки с личными делами и долгие, изматывающие допросы. Я был старшим следователем, я умел залезать людям в голову, умел находить их самые слабые места, давить на них, ломать чужую волю без единого удара. Я был идеальным бездушным винтиком огромного беспощадного механизма. Я искренне верил, что защищаю порядок. Моя жизнь была выкрашена в серый цвет. Отчеты, протоколы, предатели, диссиденты, сломанные судьбы.
Единственным светлым пятном во всем этом мраке была она, моя дочь Полина. Она не унаследовала от меня ни моего холодного цинизма, ни моей жестокости. Она была соткана из музыки. С самого детства ее мир ограничивался четырьмя струнами скрипки. Пока я потрошил чужие тайны в подвалах ведомства, она стирала пальцы в кровь, разучивая Паганини и Чайковского. Когда она играла, я забывал о грязи, в которой ковырялся каждый день. Ее музыка была моим единственным оправданием перед Богом.
Шел 1988 год. Система, которой я служил, начала гнить заживо. Страна трещала по швам, и из этих швов наружу полезла самая противная слизь, так называемая «золотая молодежь». Сынки партийных боссов, министров и директоров крупных трестов. Они носили импортные шмотки, ездили на отцовских черных «Волгах» и слушали западный рок. Но хуже всего было другое. Они знали, что они неприкасаемые. Милиция отдавала им честь. Прокуроры отводили глаза. Им прощали все. Пьяные дебоши, насилие, сбитые на дороге пешеходы. Они чувствовали себя богами в стране, которая умирала.
Я ненавидел их. Но мне приказывали не лезть в эти дела: «Не ваш уровень, товарищ майор. Пусть МВД разбирается». Я молчал, закрывал глаза, возвращался домой и слушал, как Полина готовится к главному событию в своей жизни. В ноябре она получила место первой скрипки. Она должна была солировать в Большом зале Государственной филармонии. Это был её триумф. Билеты были распроданы за месяц.
За три дня до концерта у них была генеральная репетиция. Она закончилась поздно, около одиннадцати вечера. Я должен был встретить её у служебного входа, но меня задержали на службе. Срочный допрос перебежчика. Я опоздал всего на сорок минут. Эти сорок минут стоили мне всего. Когда я подъехал к филармонии, шёл ледяной осенний дождь. Возле чёрного входа валялся растоптанный в щепки футляр. Рядом, в грязной луже, лежал сломанный пополам смычок, а в темной арке соседнего двора мигали синие мигалки милицейского уазика. В тот момент я еще не знал, что система, которой я отдал жизнь, только что сожрала моего ребенка.
Дождь смывал кровь с асфальта, но он не мог смыть тот животный, леденящий ужас, который сковал мои легкие, когда я перешагнул через милицейское ограждение. Сержант-ППСник попытался преградить мне путь, но я молча сунул ему в лицо красную книжку с гербом КГБ. Он побледнел и отшатнулся. Мой единственный светлый лучик в этом прогнившем мире. Ее лицо было изуродовано синяками, но страшнее всего было другое. Ее руки. Они не просто убили ее. Они уничтожили то, чем она жила. Кисти ее рук были превращены в кровавое месиво. Судмедэксперт позже сухо скажет мне в морге: «Она пыталась защитить скрипку, прижимала ее к себе, а они били по рукам долго и целенаправленно, обрезком арматуры. А потом, когда она перестала кричать от болевого шока, просто забили ногами».
Я не кричал, я не плакал. Слёзы — это вода. А внутри меня в ту ночь всё вымерзло до состояния абсолютного нуля. В моей голове, натренированной годами допросов и оперативной работы, просто щёлкнул невидимый тумблер. Отец умер на том грязном асфальте. Остался только следователь. Офицер, у которого отняли всё. Найти их не составило труда. Мой доступ к агентурной сети и прослушке дали результаты уже к утру. Их было трое. Пьяные, обнюхавшиеся каким-то дрянным порошком мажоры. Игорь, сын заместителя министра промышленности, Вадим, племянник первого секретаря горкома партии, Денис, сынок директора крупнейшего в городе экспортного треста.
Они даже не прятались. Они сидели в закрытом ресторане для номенклатуры и глушили коньяк, уверенные в своей полной безнаказанности. На следующий день я пришел в кабинет к следователю прокуратуры, который вел дело. На его столе лежала тонкая папка. Он потел, мял в руках дешевую сигарету и не смел поднять на меня глаза.
— Товарищ майор, вы же понимаете, свидетелей нет, темно, дождь все смыл. Это висяк, обычная уличная шпана, наркоманы какие-нибудь. Мы делаем все возможное, но…
Я молча взял папку со стола. В ней не было ни отпечатков, которые точно остались на футляре скрипки, ни показаний дворника, который видел черную министерскую «Волгу», ни результатов экспертизы. Система уже включила свои механизмы защиты. Папаши сделали пару звонков на самый верх, и дело моей дочери превратилось в мусор. Вечером меня вызвал мой начальник, генерал-майор. Он налил мне штрафного коньяка и тяжело вздохнул.
— Отстань. Ты знаешь, чьи это дети. Полезешь, сотрут в порошок и тебя, и все твое управление. Похорони девочку. Возьми путевку в санаторий. Такова жизнь, майор.
Я вышел из управления на Лубянке и выбросил свое удостоверение в водосток. Они думали, что если они купили милицию и заткнули рот КГБ, то они в безопасности. Глупцы. Они сами сняли с меня офицерские погоны и развязали мне руки. Я больше не был скован советскими законами. Я не собирался поджидать их в подъезде с пистолетом. Быстрая смерть от пули — это милосердие, которого они не заслужили. Я хотел, чтобы они заглянули в ад. Я хотел, чтобы они почувствовали ту же беспомощность и тот же ужас, который испытала моя девочка. Моим полигоном станет государственная филармония. Тот самый огромный, пустой зал с идеальной акустикой, где Полина должна была сыграть свой главный концерт.
У меня была ровно неделя, чтобы подготовить сцену. Я знал о человеческой психике и пытках без применения силы больше, чем любой маньяк. Я начал свою последнюю операцию. Подготовка заняла пять дней. Я не спешил. Настоящая месть, как и грамотно спланированный допрос, не терпит суеты. Она требует холодной головы и абсолютной математической точности. Государственная филармония была идеальным местом. Ее строили на совесть, облицовывали белым мрамором, а акустику главного зала проектировали лучшие умы Союза. Звук здесь жил своей собственной, осязаемой жизнью. И я собирался превратить эту жизнь в оружие.
Ночной сторож, старик-фронтовик Михалыч, доверял мне. Я часто забирал Полину с поздних репетиций, и мы иногда курили с ним на крыльце. Мне не составило труда подлить в его чай пару капель мощного ведомственного снотворного. Он просто уснул глубоким здоровым сном в своей каморке. У меня была целая ночь. Я запер все тяжелые двери. Я изучал методы психологического давления без физического контакта. Мы называли это камерой сенсорной депривации. Если лишить человека зрения, но при этом воздействовать на него правильными звуковыми частотами, его мозг начинает пожирать сам себя. Я расставил по периметру зала скрытые динамики и подключил их к генератору низких частот. Инфразвук. Человеческое ухо его почти не улавливает, но тело чувствует. Он вызывает беспричинный, животный ужас, панику и ощущение неминуемой смерти. То, что нужно для наших неприкасаемых.
Оставалось самое простое – доставка. Они чувствовали себя абсолютно безнаказанными, а потому потеряли всякую осторожность. В четверг вечером эта троица отпраздновала очередную победу над жизнью в закрытом ресторане для партийной элиты на окраине города. Они пили коллекционный армянский коньяк и смеялись. Их личный водитель, крепкий парень из гаража особого назначения, скучал на улице в черной министерской «Волге». Мой подход был классическим, отработанным еще в 70-х. Я просто постучал в тонированное стекло. Когда он опустил его, чтобы грубо послать меня, я сжал в руке ампулу с хлороформом и специальным нервно-паралитическим релаксантом. Быстрый захват за шею, укол прямо через ткань куртки, через три секунды он обмяк. Я аккуратно переложил его в багажник, он проспит до утра.
Затем я надел его фуражку, поднял ворот плаща и сел за руль. Они вывалились из ресторана около полуночи. Пьяные, громкие, уверенные в себе хозяева жизни. Вадим и Денис плюхнулись на заднее сиденье, Игорь, шатаясь, сел рядом со мной на пассажирское.
— Поехали на дачу, шеф, девочки уже там! — заплетающимся языком бросил Игорь, даже не взглянув на меня.
Я молча повернул ключ зажигания, «Волга» плавно тронулась с места. Я нажал кнопку центрального замка. Щелчок заблокировал все двери изнутри.
— Эй, ты чего молчишь? Оглох?
И тут он посмотрел мне в глаза. В тусклом свете уличных фонарей до него начало доходить, что за рулем сидит не их водитель. Его зрачки расширились, он открыл рот, чтобы закричать, но я уже повернул незаметный вентиль маленького баллончика, спрятанного под сиденьем. В салон с шипением начал поступать бесцветный газ. Тот самый спецпрепарат из лаборатории, стирающий память. Вадим и Денис на заднем сиденье отключились первыми, уронив головы друг на друга. Игорь попытался дернуть ручку двери, его пальцы судорожно скребли по обивке, но блокировка держала намертво. Он захрипел, глядя на меня полными ужаса глазами, а затем его голова безвольно упала на приборную панель. «Черная Волга» растворилась в ночном городе, увозя их прямо в ад, который я для них приготовил.
Через час я уже затаскивал их обмякшие тела через черный ход филармонии. Я усадил их на крепкие дубовые стулья в самом центре сцены и достал моток жесткой стальной проволоки, той самой, которой пользуются настройщики роялей. Спектакль был готов к началу. Они приходили в себя долго. Ведомственный спецпрепарат выветривался неохотно, оставляя во рту тошнотворный вкус железа, а в голове гулко звенящую пустоту. Огромный зал государственной филармонии тонул в непроницаемом первобытном мраке. Как я и планировал, работал лишь один театральный прожектор. Его холодный резкий луч бил из-под купола вертикально вниз, выхватывая из темноты только центр сцены. За пределами этого светового круга была абсолютная бездна. Там, в центре луча, сидели трое.
Я не стал использовать обычные веревки. Веревка оставляет шанс. Я примотал их к тяжелым дубовым стульям стальной рояльной струной. Она безжалостна. При малейшем резком движении она прорезает дорогую ткань импортных пиджаков и впивается вплоть до самой кости. Первым очнулся Игорь, сын замминистра. Он тяжело замотал головой и рефлекторно дернулся вперед. Струна мгновенно впилась ему в предплечье. Он зашипел от боли, и на белых манжетах его французской рубашки проступили первые красные пятна. Его мутный взгляд попытался пробить стену темноты.
— Какого..? — прохрипел он.
Эхо его сорванного голоса взлетело под высокий свод зала и многократно отразилось от старинной лепнины, превратившись в жалкий дребезжащий звук. Следом заскулили Вадим и Денис. Они извивались на своих стульях, как черви, слепо щурясь от слепящего света прожектора. Паника в их глазах росла с каждой секундой. До Игоря начало доходить, что это не дурной сон после пьянки.
— Эй, кто здесь? — Его голос окреп, наливаясь привычной барской злобой. Защитный механизм психики попытался вернуть ему чувство превосходства. — Ты хоть понимаешь, кого ты тронул, ублюдок? Мой отец тебя в лагерную пыль сотрет. Вас всех расстреляют. Развяжи меня, мразь!
Я сидел в третьем ряду партера, в самом центре, на том самом бархатном кресле, куда Полина купила мне билет. Я медленно достал из кармана плаща тяжелую бензиновую зажигалку «Зиппо» — трофей еще с афганских командировок — и щелкнул колесиком. Звук лязгнувшего металла прозвучал в идеальной акустической тишине зала, как передёрнутый затвор пистолета. Трое на сцене мгновенно замерли, втянув головы в плечи. Я выпустил тонкую струйку сигаретного дыма, не спеша поднялся с кресла и сделал первый шаг к сцене. Мои шаги гулко тяжело отдавались в пустом зале. Шаг, еще шаг. Я выходил из темноты в полосу света медленно, словно призрак их собственного неминуемого будущего. Я подошел к краю оркестровой ямы и остановился.
— Твой отец, Игорь! — Мой голос был тихим, абсолютно лишенным эмоций. Но благодаря гениальной архитектуре этого зала он звучал отовсюду, проникая прямо им под череп. — Твой отец сейчас спокойно спит. Ваша карманная прокуратура закрыла дело. Система вас защитила.
Игорь вперился в меня взглядом. В его глазах мелькнуло узнавание. Он вспомнил водителя «Волги». А затем он посмотрел на мое лицо, и до него дошло, кто перед ним стоит. Я видел, как остатки хмеля из головы мгновенно испаряются, уступая место первобытному ужасу.
— Вы привыкли, что мир принадлежит вам. Вы привыкли ломать чужие судьбы и смеяться над законом. Вы думали, что если вы купили милицию, то вы неприкасаемы.
Я достал из-под плаща то, что осталось от скрипки Полины, сломанный пополам гриф с порванными струнами. Я бросил его на сцену. Дерево с глухим стуком покатилось к ногам Игоря. Денис, сидевший справа, вдруг тонко по-бабьи заскулил. Он всё понял.
— Но сегодня вы попали не в тот кабинет. — Я нажал на кнопку на маленьком пульте в кармане. — Здесь законов нет. И вести допрос буду я.
Где-то высоко под куполом тихо, на грани слышимости, загудели скрытые динамики. Я включил генератор инфразвука на минимальную мощность. Первая стадия разрушения их психики началась. Частота 18 Гц. Человеческое ухо ее почти не воспринимает, но тело чувствует каждый удар этой невидимой волны. Это резонансная частота глазных яблок и внутренних органов. В подвалах на Лубянке мы называли это «сывороткой страха». Инфразвук заставляет надпочечники выбрасывать в кровь лошадиные дозы адреналина, но поскольку видимой физической угрозы нет, мозг не может объяснить реакцию тела и начинает паниковать. Это чистый, концентрированный химический ужас, который сводит с ума быстрее любых побоев.
Первым сломался Денис. Самое слабое звено. Сын директора треста, выросший на дефицитных конфетах и импортных шмотках. Он начал часто сглатывать, судорожно хватая ртом холодный воздух филармонии. Его грудная клетка ходила ходуном.
— Что? Что происходит? – заскулил он, пытаясь отодвинуться от невидимого источника гула. — Мне дышать нечем. Вадик, у меня сердце сейчас выпрыгнет!
Вадим сидел бледный, как мел. По его лбу катились крупные капли пота. Он молчал с ужасом, глядя в непроницаемую темноту зрительного зала. Только Игорь пытался держать лицо, стиснув челюсти так, что побелели желваки, но я видел, как мелко дрожат его колени. Я вышел из темноты и поставил на край сцены старый, тяжелый механический метроном в деревянном корпусе. Я медленно завел пружину и отпустил маятник.
Клик. Клак. Клик. Клак. Резкий металлический звук стал единственным ориентиром в этой гудящей давящей пустоте.
— В комитете мы редко применяли грубую физическую силу, Денис, — спокойно сказал я, подходя к нему вплотную. Я говорил очень тихо, но акустика зала вбивала мои слова прямо ему в мозг. — Боль человека делает упрямым. А вот ожидание боли, неизбежность, она выворачивает душу наизнанку.
Я достал из кармана плаща небольшой механизм, обычный стальной храповик с шестеренкой, какие используют для натяжения тросов. Я прикрепил его к массивной дубовой спинке стула Дениса. Затем взял свободный конец стальной струны, которая змеей обвивала его запястья и кисти, и пропустил через механизм.
— Вы сломали ей пальцы. — Мой голос оставался ровным, как кардиограмма мертвеца. — Моей девочке вы били по рукам, которыми она создавала музыку, а затем добили, как бродячую собаку.
Я положил руку на рычаг храповика и сделал одно короткое движение. Щелк. Шестеренка провернулась. Стальная струна с влажным хрустом врезалась в кожу и мышцы на руках Дениса. Он завизжал так пронзительно, что сорвал голос на первой же секунде. Это был крик животного, попавшего в капкан.
— Заткнись! Не смей ему ничего говорить! – заорал Игорь, дергаясь на своем стуле. — Нас будут искать! Сюда приедет милиция! Мой отец!
Я даже не повернул головы в сторону Игоря. Я продолжал смотреть в полные слез и соплей глаза Дениса.
— Милиция не приедет, Денис! Никто не приедет! – я наклонился к его самому уху. — Я хочу знать, кто ударил первым. Я хочу знать каждую секунду тех сорока минут. Тот, кто расскажет мне все в мельчайших подробностях, сохранит свои руки. Остальные двое уедут отсюда калеками, которые до конца жизни не смогут даже самостоятельно держать ложку.
Клик. Клак. Равнодушно отсчитывало время метроном. Гудение инфразвука проникало под кожу.
— У тебя есть десять ударов метронома. Потом я сделаю еще один щелчок храповиком. На этот раз струна дойдет до сухожилий.
Я отступил на шаг в темноту и начал считать. Раз. Два. Клик. Клак. Метроном отмерял секунды, которые казались им вечностью. Гудение инфразвука достигло той чистоты, когда внутренности начинают вибрировать, а к горлу подкатывает желчь. Денис дышал так часто, словно пробежал марафон. Его глаза лихорадочно бегали по пустому залу, пытаясь найти хоть каплю спасения в этой черной бездне.
— Три. Не смей! — заорал Игорь, брызгая слюной. Страх окончательно сорвал с него маску лощеного аристократа. — Только открой рот, и мой батя тебя в асфальт закатает, семью твою уничтожит!
— Четыре.
Я подошел к Денису вплотную. Запах дорогого французского одеколона смешался с едким кислым запахом животного страха и мочи. Он обмочился прямо в свои велюровые брюки.
— Это Игорь! Это все Игорь! – сорвался Денис на истеричный бабий визг, захлебываясь слезами. Инстинкт самосохранения победил круговую поруку. — Мы просто хотели посадить ее в машину, покататься, а она... она ударила его по лицу футляром.
— Заткнись! — заревел Игорь, дергаясь на стуле так, что стул заскрипел по паркету. Стальная струна глубоко врезалась в его запястье, пустив по пальцам густую темную кровь.
Вадик схватил ее за плечи. Дениса было уже не остановить, слова лились из него грязным потоком.
— Она вырывалась. Игорь взбесился. Он схватил кусок трубы у забора. Он бил по рукам, чтобы она отпустила скрипку. Я не бил. Клянусь, я просто стоял рядом. Я умолял их уйти.
В зале повисла тяжелая густая тишина, прерываемая только ритмичным клик-клак и тяжелым дыханием троих ублюдков. Я медленно кивнул. Мое лицо оставалось абсолютно бесстрастным. Я подошел к Вадиму. Тот сжался, зажмурив глаза, по его щекам текли слезы.
— Я следователь старой школы, — тихо сказал я, доставая из кармана еще два храповых механизма. — Я всегда держу свое слово. Денис рассказал правду. Его руки останутся целы.
Я защелкнул механизмы на спинках стульев Игоря и Вадима. Пропустил сквозь них стальные нити, стягивающие их кисти.
— Вы сломали ей пальцы. Вы отняли у нее музыку. А я отниму у вас возможность даже подтереть за собой, когда вы будете ходить под себя от страха.
Я положил обе руки на металлические рычаги. Игорь широко открыл рот, чтобы проклянуть меня. Я резко с силой опустил оба рычага вниз до упора. Хрясь! Игорь и Вадим забились в агонии, запрокинув головы к потолку. Это был не человеческий вой, а вой проклятых душ. Боль, помноженная на инфразвук, мгновенно перегрузила их нервную систему. Вадим потерял сознание через пять секунд, повиснув на ремнях, как тряпочная кукла. Игорь еще держался, пуская кровавые пузыри из прокушенной губы. Денис, сидевший справа, рыдал навзрыд, не веря своему спасению.
— Я же говорил, я не бил ее! — бормотал он, глядя на свои нетронутые руки. — Вы меня отпустите! Пожалуйста, я все подтвержу в милиции!
Я подошел к нему и медленно вытер кровь Игоря со своих рук платком.
— Твои кости целы, Денис, как я и обещал. — Я посмотрел ему прямо в глаза. Глаза палача. — Но я не говорил, что отпущу тебя. Ты стоял и смотрел, как убивают мою дочь. Ты был зрителем и соучастником.
Я развернулся и пошел в темноту зрительного зала. К пульту звукорежиссера.
— Теперь ты досмотришь и дослушаешь этот концерт до самого конца, на максимальной громкости.
Я медленно поднялся по застеленным ковровой дорожкой ступеням в ложу звукорежиссера. Она находилась в самом конце зала, нависая над партером, как капитанский мостик над палубой тонущего корабля. В государственной филармонии стояла лучшая аппаратура в городе. Огромные концертные колонки, мощнейшие немецкие усилители, способные пробить звуком бетонные стены. Для классической музыки такая мощность была избыточна, но акустики закладывали запас прочности.
Сегодня этот запас мне понадобится. Я подошел к массивному микшерному пульту, тускло мерцающему десятками зеленых и красных индикаторов. Внизу, в пятне одинокого прожектора, корчились три жалкие фигурки. Вадим так и висел в отключке. Игорь пускал кровавые слюни, тихо скуля от пульсирующей боли в раздробленных запястьях. Денис затравленно смотрел в мою сторону, пытаясь разглядеть меня во мраке.
— Вы любите музыку, молодые люди? — Мой голос из колонок теперь звучал раскатисто, как гром перед бурей.
Я достал из кармана аудиокассету. Обычная пластиковая кассета МК-60. На ней была запись с той самой последней репетиции Полины. Она записывала себя на портативный магнитофон, чтобы потом разбирать ошибки. Там была только ее скрипка. Чистая, пронзительная, живая. Я с щелчком вставил кассету в деку магнитофона. Затем мои пальцы легли на ползунки микшерного пульта. Сначала я вывел на максимум генератор инфразвука. Зал не услышал гула, он его почувствовал. Воздух стал тяжелым, плотным, как вода на большой глубине. Деревянные панели на стенах мелко завибрировали. Инфразвук на такой мощности бьет напрямую по центральной нервной системе. Он вызывает неконтролируемые приступы панической атаки, остановку дыхания и ощущение, что твои внутренности скручивают в тугой узел.
Внизу Денис забился в истерике. Он начал дергаться, пытаясь подтянуть колени к подбородку, судорожно глотая воздух. Его глаза едва не вылезали из орбит от животного, беспричинного ужаса. Игорь очнулся от болевого шока и страшно хрипло закричал, пытаясь вырваться из стальных пут, чем только глубже загонял проволоку в разорванные мышцы. А затем я нажал кнопку «плей» и плавно толкнул вверх мастер-фейдер громкости. До самого упора, в красную зону. Из гигантских концертных динамиков ударил звук скрипки. Но это больше не была музыка. На громкости в 130 дБ, громкости взлетающего реактивного самолета, звук становится физическим оружием.
Первые же ноты ударили по ним, как бетонная плита. Денис завизжал, инстинктивно пытаясь зажать уши руками, но его запястья были намертво привязаны к подлокотникам стула. Он мотал головой, из его носа хлынула кровь, полопались капилляры от чудовищного звукового давления. Скрипка Полины плакала, кричала и разрывала их барабанные перепонки. В идеальной акустике зала звук не рассеивался, он концентрировался прямо в центре сцены, вбиваясь в их черепа раскаленными гвоздями. Это была абсолютная сенсорная перегрузка. Инфразвук сводил их изнутри, а оглушительный визг скрипки уничтожал снаружи. Вадим пришел в себя, из его ушей потекли тонкие красные струйки. Он открыл рот в немом крике, который полностью поглотила ревущая из колонок симфония мести.
Я стоял у пульта, сложив руки на груди, и смотрел вниз. Мое лицо ничего не выражало. Я был системой, которая наконец-то сработала правильно. Концерт начался. И он будет длиться ровно столько, сколько длится пленка на этой кассете. 45 минут непрерывного, разрывающего разум ада. Пленка закончилась с громким сухим щелчком. Магнитофон отключился. Следом я щелкнул тумблером инфразвукового генератора. Тишина обрушилась на огромный зал государственной филармонии, тяжелее бетонной плиты. После 45 минут оглушающего, вибрирующего ада, эта тишина звенела в ушах, давила на перепонки и казалась осязаемой.
Я медленно спустился из рубки звукорежиссера, прошел по мягким ковровым дорожкам партера и поднялся на сцену, прямо в круг света от единственного прожектора. Они больше не кричали, они даже не стонали. Перегрузка центральной нервной системы сделала свое дело. Даже если он очнется, он больше никогда не услышит ни единого звука. Инфразвук в сочетании с животным ужасом выжег его психику дотла. Его надменный римский профиль превратился в обвисшую маску пускающего слюни пациента психушки.
Я подошел к Денису. Как я и обещал, его руки были целы. Стальная струна лишь слегка натерла кожу на его запястье. Но его разум был сломан не меньше, чем у остальных. Он сидел с широко открытыми пустыми стеклянными глазами, уставившись в одну точку на старом паркете. Он тихо и монотонно раскачивался из стороны в сторону, беззвучно шевеля губами, повторяя одно и то же слово. Кажется, он звал маму. Они больше не были хозяевами жизни. Неприкасаемые сынки партийной элиты превратились в пустые пугающие оболочки – биологический мусор.
Я достал из кармана тяжелые кусачки по металлу и перекусил стальные струны на их стульях. Тела Игоря и Вадима с глухим стуком рухнули на пол сцены. Денис остался сидеть, продолжая раскачиваться, не замечая, что свободен. Я положил пустую пластиковую кассету МК-60 на грудь Игорю. Рядом бросил кусачки и остатки сломанного скрипичного грифа. Их найдут утром, когда уборщицы придут мыть полы. Поднимется страшный шум. Приедут генералы МВД, следователи прокуратуры, врачи скорой помощи.
Их влиятельные папаши поднимут на уши всю Москву. Они найдут лучших хирургов, чтобы собрать кости Вадима и Игоря по осколкам. Они найдут лучших психиатров для Дениса. Но ни один хирург не вернет им слух. Ни один профессор психиатрии не вытащит их из того черного ледяного колодца ужаса, в который я их бросил. Система может отмазать от тюрьмы, но система не лечит разорванные души. Остаток своих дней они проведут пуская слюни в инвалидных креслах, вздрагивая от вида любой тени. Денис будет пытаться рассказать, что с ними сделал призрак из темноты, но кто поверит сумасшедшему?
Я отвернулся от них, спустился со сцены и пошел к выходу. Мои шаги эхом отдавались в пустом зале. Я открыл тяжелые дубовые двери и вышел на улицу. Занимался зябкий, промозглый осенний рассвет 1988 года. Шел мелкий дождь. Майора КГБ больше не существовало. Отца тоже. Внутри меня осталась только звенящая, холодная пустота, что и в зале филармонии. Но мой долг был уплачен сполна. Симфония была окончена.