Все великие катастрофы в моей жизни начинались одинаково: с праздного любопытства и открытого окна на кухонном столе, за которым мерцал экран. Было воскресное утро. За окном лениво падал снег, в чашке дымился кофе, а жена ещё спала, укрывшись пледом до самого носа. Я чувствовал себя первооткрывателем, которому просто необходимо совершить подвиг, желательно съедобный.
И тут я наткнулся на неё. Гурьевскую кашу.
Я, признаться, думал, что знаю о кашах всё. Рисовая — лечит, овсяная — уродует (прости, овсянка, это нервы), манная — это детство, тягучее и с комочками, которые мама называла «секретиками». Но Гурьевская... Это звучало как приговор из дворянского собрания. Я ожидал увидеть рецепт на полях «Войны и мира», переплетённый с судьбами Обломова и пометками самого графа Толстого о пользе злаков.
Чем больше я читал, тем глубже проваливался в кроличью нору гастрономической истории. Оказалось, что это не просто каша. Это симфония. Это архитектурный изыск. Это, в конце концов, способ утилизации сливок, который придумал министр финансов граф Гурьев, чтобы поразить воображение императора Александра Первого.
История умалчивает, плакал ли император от счастья, но источники утверждают — был потрясён. Меня же потрясло другое: соотношение ингредиентов. В списке значилось: крупа, сливки, орехи, цукаты, варенье, повидло... Это был не завтрак, это была дипломатическая нота, запечённая в духовке. Я понял, что обязан её приготовить. Прямо сейчас. Пока жена спит и не может остановить этот акт кулинарного безумия.
Часть первая, философская: О погоне за пенкой
Главное, что я вынес из теоретических изысканий: гурьевская каша — это не про манку. Манка там лишь средство, холст. Суть — в пенках.
Пенки, господа, — это отдельная вселенная. Их нужно не снимать, а «снимать» в кавычках, потому что процесс этот сродни священнодействию. Берёшь широкую сковороду, наливаешь жирнейшие сливки (от тридцати трёх процентов и выше, иначе пенки обидятся и не образуются) и ставишь в духовку. Сливки должны томиться, париться, покрываться морщинистой золотистой плёнкой, как щёки довольного кота.
Я стоял у духовки, подставив лицо её жаркому дыханию, и ждал, когда упадет первое яблоко. Первая пенка пошла рябью. Я подцепил её лопаткой. Она была нежная, горячая и пахла топлёным молоком и счастьем. А ещё — чем-то неуловимо далёким, той самой русской печкой, которой у меня никогда не было, но ностальгия по которой, видимо, записана в генах. Её нужно было снять и переложить в тарелку. Потом снова отправить сливки в духовку, ждать новую пенку, снова снять. И так раз пять, а то и семь.
В этот момент на кухне показалась жена. Она зевала, щурилась на свет и спросила то, что рушит все великие начинания:
— Ты чего не спишь? Варишь что-то?
— Я снимаю пенки, — ответил я голосом человека, который нашёл смысл жизни.
Она посмотрела на меня с тем выражением, с каким нормальные люди смотрят на человека, собирающегося кормить хлебом уток в городском фонтане. Перевела взгляд на духовку, на стопку золотистых пенок в тарелке, вздохнула и ушла чистить зубы. С ней всё было ясно. С пенками — нет. Женщины не понимают величия момента. Они слишком приземлены.
Часть вторая, конструктивная: Строим Вавилонскую башню
Итак, у меня была гора пенок. Теперь нужно было сварить саму кашу. Обычную, манную. Но не на молоке, а на оставшихся сливках (тех, что не ушли на пенки), разбавленных чуть-чуть молоком, чтобы не было слишком жирно (ирония судьбы — для каши, где маслом всё равно всё не испортишь). Варить до состояния «чуть жиже, чем пластилин».
Дальше началось самое интересное — сборка.
Взял глубокую чугунную сковороду (хорошо бы, конечно, форму, но у кого в наше время есть форма для гурьевской каши?). Смазал маслом. На дно выложил слой каши. На кашу — слой пенок. На пенки — толчёные орехи (грецкие, фундук — всё, что нашлось в закромах), перемешанные с сахаром и капелькой ванили. Потом опять каша. Потом снова пенки. Потом — цукаты. И так далее, этаж за этажом.
Я чувствовал себя Зигги Стардастом от кулинарии. Я наслаивал текстуры, я играл вкусами. Последним, верхним слоем, я выложил оставшиеся пенки, полил их абрикосовым вареньем (варенье, разогретое до жидкого состояния), густо посыпал сахаром и отправил в духовку запекаться до румяной корочки.
Часть третья, экзистенциальная: Вкус вечности
Когда я доставал это блюдо, жар от духовки ударил в лицо, и мне сквозь этот жар явственно послышались звуки арфы. Или это в трубах загудело от восторга? Каша выглядела как произведение искусства эпохи декаданса: золотистая, глянцевая, с карамельными потёками и ореховыми вкраплениями.
Мы с женой сели за стол. Напротив друг друга. Между нами стояла эта сладкая, жирная, немыслимая конструкция.
Первая ложка.
Я закрыл глаза. Это нельзя описать глаголами «вкусно» или «нравится». Это было объёмное переживание. Сначала хруст карамели (я прямо услышал этот хруст где-то в затылке), потом нежность пенки, тающей во рту, потом вдруг — упругость манки, и тут же — терпкий взрыв цуката, который перебивает ореховая горчинка. Вкус прыгал по вкусовым сосочкам, как сумасшедший.
— Это что, пенка? — спросила жена, жуя.
— Да, — скромно ответил я.
— А их что, много?
— Пять слоёв.
— Господи, — сказала она и потянулась за добавкой.
Мы ели молча. Это было торжественно. Мы понимали, что участвуем в таинстве. Мы причащались к истории. За окном всё так же падал снег, а мы, два современных человека в пижамах, уничтожали завтрак министра финансов девятнадцатого века.
И вот тут возникли вопросы. Те самые, которых должно быть больше, чем ответов.
Вопрос первый: Если граф Гурьев кормил этой кашей императора Александра, победителя Наполеона, — как после третьей ложки он вообще мог командовать армией? Ведь победоносные войны, кажется, должны выглядеть иначе. Хотелось только лечь на диван и смотреть в потолок, поглаживая живот.
Вопрос второй: Это каша или десерт? Философы всего мира сломали бы копья в спорах, есть ли у запечённой манки со сливками право называться просто «кашей». Не оскорбляем ли мы этим названием её высокую сущность?
Вопрос третий, самый мучительный: если пенки — это лучшее, что есть в жизни, почему мы снимаем их так редко и позволяем появляться только по воскресеньям? Почему, скажите на милость, орехов после того, как их истолчёшь, становится подозрительно мало, ровно настолько, чтобы хотелось ещё, а варенье так и манит из банки?
Мы доели почти всё. Оставили только немножечко, на донышке, чтобы утром, глядя на пустую тарелку, испытать законное чувство выполненного долга и лёгкую, светлую грусть.
— Знаешь, — сказала жена, допивая чай, — а ведь это, наверное, единственная каша, которую едят ради пенки, а не вопреки.
— Глубокая мысль, — согласился я.
В этот момент я понял, что гурьевская каша — это не просто рецепт. Это лекарство от обыденности. Это способ остановить мгновение, наслоить его, как те самые пенки, покрыть карамельной корочкой воскресного утра и съесть с чувством собственного достоинства.
Правда, посуду после этого чувства собственного достоинства отмывать пришлось полчаса. Но это уже совсем другая, негероическая история.
Было ли мне стыдно за такое количество съеденного жира? Нет.
Буду ли я готовить её снова? Обязательно. Как только женюсь на дочери министра финансов. Или хотя бы найду в продаже нормальные сливки.
А вы, если соберётесь повторить мой подвиг, помните главное: не экономьте на пенках. В них вся суть. И ещё, постарайтесь, чтобы никто не отвлекал вас во время процесса. Потому что объяснить человеку, зачем вы уже полчаса стоите у духовки и снимаете плёнку со сливок, почти так же сложно, как объяснить ему смысл жизни.
Впрочем, теперь я знаю, что это одно и то же.
Хотите больше вкусных историй и философских рассуждений у плиты?
Подписывайтесь на мой канал:
Там я продолжаю экспериментировать с рецептами, снимать пенки (во всех смыслах) и искать ответ на главный вопрос: можно ли объесться до состояния Обломова и при этом не разориться на сливках.
Ставьте лайк, если после прочтения вам тоже захотелось срочно купить самые жирные сливки в магазине.
Делитесь этой статьей с теми, кто ещё верит, что каша — это скучно. Пусть и они приобщатся к высокому.
И обязательно пишите в комментариях: вы за или против цукатов в гурьевской каше? А то у нас в семье разгорелись нешуточные баталии