Вопрос гигиены в холостяцкой берлоге — это отдельная философская категория. Где-то между квантовой физикой и поиском смысла жизни. Потому что если для нормальных людей мытьё посуды — это рутина, то для нас, профессиональных одиночек, это целый ритуал, растянутый во времени и пространстве.
Начну с главного открытия, к которому я пришёл путём долгих лет эксперимента: если ты живёшь один, посуду можно мыть раз в неделю. А если сильно постараться — то раз в две. И это не лень, это оптимизация ресурсов. Так и запишите.
Всё началось с простого наблюдения: тарелка, из которой ты поел, не убегает. Она терпеливо ждёт. И через день, и через три. Она стоит себе в раковине, покрывается благородной патиной вчерашнего борща и молчит. Ну, почти молчит. Иногда, когда заходишь на кухню попить чай, она смотрит на тебя с немым укором. Но я научился не обращать внимания. Укоряющих взглядов в моей жизни и без тарелок хватало.
Система «накопления» работает безотказно. Сначала в раковине появляется одна чашка. Утром. Из-под кофе. Ты думаешь: «Потом вымою». Потом добавляется тарелка из-под яичницы. Потом ещё одна чашка, потому что вечером захотелось чаю, а чистой уже не было, пришлось взять новую. К середине недели раковина напоминает археологический раскоп. Нижние слои — это уже история, верхние — современность. Где-то на третьем уровне, предположительно, залегают останки пельменей, съеденных во вторник.
Я даже придумал классификацию. Есть посуда «критическая» — из которой уже невозможно есть, потому что там засохло всё, включая надежды на светлое будущее. Есть посуда «условно пригодная» — если сильно поскрести, можно использовать повторно, не моя. И есть посуда «музейная» — та, что стоит так долго, что жалко мыть, потому что она стала частью интерьера.
Кстати, о мытье. Сам процесс — это всегда драма. Ты подходишь к раковине, смотришь на эту вавилонскую башню из тарелок и понимаешь: либо ты, либо она. Обычно побеждает она. Но раз в неделю наступает момент истины. Когда заканчиваются все чистые тарелки, чашки, вилки и, что самое страшное, заканчиваются деньги на новые. Приходится брать штурмом эту крепость.
Я надеваю резиновые перчатки, включаю погромче музыку и иду в бой. Процесс занимает часа полтора. Потому что всё это добро нужно сначала отмочить, потом отскрести, потом ещё раз отмочить. Иногда попадаются особо ценные экземпляры — например, кружка, в которой две недели назад был чай, и там уже образовалась своя экосистема. Плесень, какая-то слизь, возможно, новые формы жизни. Я чувствую себя первооткрывателем.
После генеральной уборки наступает блаженство. Раковина блестит, посуда стоит сушиться, в квартире пахнет чистотой (ну, как пахнет, просто не воняет). Ты ходишь мимо и любуешься. Красота! До первого приёма пищи. А потом снова появляется чашка. И всё начинается заново.
Есть, конечно, продвинутые методы борьбы с посудным коллапсом. Например, есть прямо из кастрюли. Это гениально: одна кастрюля заменяет и тарелку, и миску, и даже кружку, если налить туда чай. Правда, чай из кастрюли — это уже перебор даже для меня. Но суп или макароны — самое то. Минимум посуды, максимум эффективности.
Или есть руками. Но это когда совсем край. Я до такого не опускался, хотя, если честно, пару раз ловил себя на мысли, что вилка — это пережиток прошлого. Зачем мыть вилку, если можно всё съесть куском хлеба?
Кстати, про хлеб. Это универсальный инструмент холостяка. Им можно есть, им можно вытирать тарелку, а в критических ситуациях — даже заменить ложку. Хлеб не надо мыть. Хлеб — друг человека.
Но есть один нюанс. Иногда, когда посуды становится слишком много, я начинаю испытывать странное чувство… тревоги? Нет. Скорее, это похоже на осознание того, что ты живёшь не по-людски. Что нормальные люди моют посуду каждый день, у них всё блестит, они приходят с работы и сразу драят. А я — как Маугли, только в московской двушке.
Однажды ко мне зашёл друг (тот самый, Дима). Он увидел раковину, забитую под завязку, и спросил:
— Ты чего это, археологические раскопки проводишь?
— Да, — ответил я гордо. — Изучаю быт древних цивилизаций. Вот этот слой — ранний доширак, предположительно, вторник. А вот тут, видишь, останки сосисок — это уже пятница, эпоха позднего застоя.
Он покрутил пальцем у виска, но я видел, что в глубине души он завидует. У него жена, двое детей, посуду приходится мыть по пять раз на дню. А у меня — свобода. Свобода выбора: мыть сегодня или через неделю.
Кстати, рекорд мой — 12 дней. Двенадцать дней я продержался, используя по минимуму тарелок, периодически споласкивая одну и ту же кружку и вилку. Но потом наступил кризис. Кончились все ложки, вилки и даже разделочная доска, которой я пытался есть суп. Пришлось сдаться.
Сейчас я нахожусь в гармонии со своим графиком. Понедельник — день тяжёлый, посуду не мою. Вторник — тоже тяжёлый. Среда — вообще не день. Четверг — уже близко к выходным, смысл? Пятница — вечером можно и расслабиться. Суббота — выходной, я что, робот? Воскресенье — вечером надо готовиться к понедельнику, и вот тут, около 10 вечера, наступает час икс. Я включаю музыку, надеваю перчатки и за полтора часа привожу всё в порядок. Ровно до завтрака.
Гоша в это время сидит на холодильнике и смотрит на меня как на идиота. Но в его взгляде я читаю уважение. Потому что он знает: ещё пара дней, и я бы начал вылизывать его миску. А ему это вряд ли понравилось бы. Кошачья миска — святое, туда даже я не лезу. У Гоши посуда всегда чистая. Потому что он, в отличие от меня, не терпит, когда его тарелка пахнет вчерашним кормом. Он у нас аристократ.
Иногда я думаю: а что, если бы у меня была женщина? Мыла бы она посуду каждый день? Наверное, да. И, наверное, я бы сошёл с ума от этой ежедневной чистоты. Пришлось бы подстраиваться, мыть за собой, не оставлять кружки где попало. А так — я сам себе хозяин. Хочу — мою, хочу — жду, пока посуда сама не вымоется (она, кстати, до сих пор не вымылась ни разу, но я всё ещё жду этого чуда).
Так что, если вы холостяк и у вас в раковине вырос лес из тарелок — не парьтесь. Это нормально. Это не лень, это стиль жизни. Главное — чтобы кошачья миска была чистой. А тарелки подождут. Они никуда не денутся. В отличие от молодости, надежд и веры в светлое будущее. Но это уже совсем другая история, и посудой тут не поможешь.