Культурное событие!
В гостях у Объединения реального искусства
В одной из квартир на Съезжинской, 37 реставраторы занимались необычным делом. Они собирали не вещи, а следы памяти. Отпечаток ладони на стене, зарубки роста детей, фрагменты розовой краски. А уже потом к ним добавились автографы, книги и рояль, который спустя десятилетия вернулся домой.
15 декабря 2025 года здесь открылся Музей ОБЭРИУ. Он занимает квартиру, где с 1914 по 1936 год жил Александр Введенский. Бывали тут и Хармс, и Липавский, и Заболоцкий, и Друскин. Комнат в музее несколько, и каждая не просто экспозиция, а отдельная глава в истории содружества, которое сами участники предпочитали называть иначе — «чинари».
Черная лестница и Предвпечатление
Вход в музей не с парадной, а с черной лестницы, той самой, по которой когда-то поднималась прислуга семьи Введенских. Решение отчасти практическое: парадную оставили соседям, но в этом входе обнаружился и символический смысл.
У исследователей ОБЭРИУ есть термин «предвпечатление»: так называют эффект, который обэриуты создавали еще до выхода на сцену. На вечере в общежитии Ленуниверситета в 1930 году они развесили в фойе абсурдные лозунги: «Пошла Коля на море», «Шли ступеньки мимо кваса». Это настраивало зрителя, предупреждало: дальше будет необычно, забудьте о привычной логике. Подъем по черной лестнице сегодня работает точно так же.
Комната первая. Кабинет матери
В первой комнате, с окнами во двор, когда-то принимала пациентов Евгения Ивановна Введенская. Известный ленинградский врач-гинеколог, она еще в 1923 году могла позволить себе частную практику и дореволюционный уклад — жить без уплотнения, держать прислугу. Сведения об этом сохранились в книге фининспектора, которая стала для создателей музея ключевым источником: там фиксировали, кто где живет и чем зарабатывает. Когда реставраторы вскрыли дверь, заклеенную обоями в советское время, они обнаружили медицинские справочники конца XIX века. Так время само оставило комментарий, подтвердив личность хозяйки.
Сегодня здесь коллекция московского собирателя Ильдара Галеева, предметы из истории семьи. Отец поэта, Иван Викторович, выпускник юрфака, служил в Министерстве внутренних дел. Из-за его командировок первые пять лет жизни маленький Александр провел в Иркутске и Владивостоке. В Петербург семья вернулась в 1910-м, а в эту квартиру въехала в 1914-м, став, судя по всему, первыми жильцами.
На одной из фотографий, сделанной в этих стенах, сестра поэта с его женой Анной Ивантер. Вообще женщины в жизни Введенского — отдельная история: Тамара Мейер, первая любовь, ставшая музой для всего круга, Анна Ивантер, с которой он жил здесь, Галина Викторова, ради которой он уехал в Харьков. Анна Ивантер пережила всех. В 1990-е литературовед Анна Герасимова разыскала ее, и вдова продиктовала воспоминания. Бытовые детали в них проступают с удивительной отчетливостью: «Жить с ним было легко и интересно. Мы жили с его матерью и сестрой в отдельной квартире на Съезжей. Когда он писал, я думаю, детские вещи, он говорил вслух, а меня посылал в другую комнату. Если Маршак ему заказывал стихотворение, он его придумывал моментально, но к Маршаку приходил только через неделю, чтобы Маршак не подумал, что он наспех написал. Он очень любил мать. Был кот Пуся, к которому Введенский относился очень нежно. Бывало, вернется поздно вечером и кричит с порога: "Где мой Пуся?" Мать ему говорила: "Что же ты сразу Пусю зовешь? Почему не Нюрочку?"
Между витринами можно заметить фрагменты обоев, как геологический срез. Реставраторы решили не воссоздавать утраченное, а показывать подлинное: слева виден верхний слой, то, что было на момент покупки квартиры, справа проступает газета, предпоследний слой. Дальше голая стена, первый слой, 1914 год. Действительно, не реставрация, а археология памяти!
Комната вторая. Спальня родителей
Пространство, где спали родители, сегодня отдано коллекции Вениамина Голубицкого. Здесь собраны литературные автографы: Хармса, Введенского, Олейникова, Вагинова. Послания первых трех — шуточные любовные письма к женщинам-коллегам по детской литературе. Вагинов в этом ряду стоит особняком, как, впрочем, и в самом объединении. Исследователи называют его «случайным обэриутом»: он участвовал в нескольких вечерах, но быстро отошел.
Рядом детская фотография Введенского с матерью, сделанная в Иркутске. Снимок возвращает нас к разговору о семье, но одновременно подводит к главному вопросу: кем стал этот мальчик? И что скрывается за аббревиатурой ОБЭРИУ? Само Объединение реального искусства просуществовало меньше двух лет. Первый вечер — 24 января 1928 года, знаменитые «Три левых часа» в Доме печати. Последний — апрель 1930-го. Но ядро группы сложилось раньше, в начале 1920-х, и называлось иначе — «чинари». В этом слове смешалось все: тут и «чин» (почти духовный сан), и «чинарь» (папироса, слово, характерное для Москвы, нежели для Ленинграда). Хармс называл себя «чинарем-взиральником» (визуалом), жонглируя смыслами и утверждая их нераздельность. ОБЭРИУ было содружеством людей, ощущавших время одинаково, как требующее нового языка. Первый вечер в Доме печати был виртуозным перформансом. Хармс выезжал на сцену на шкафу, Введенский на детском велосипеде, а за спиной читающего Вагинова крутила пируэты специально присланная балерина.
После вечера 1930-го, где, видимо, присутствовал осведомитель, последовали разгромные статьи. Обэриуты перестали выступать публично, но не распались, ушли в квартиры. Чаще всего собирались у Липавского на Гатчинской, 8. Эти встречи называли «Разговоры». Липавский записывал их по памяти, и благодаря этим записям мы знаем, насколько тесно их творчество было связано с философией. Обсуждали свойства материи, природу времени, возможность выразить реальность существующим языком.
Обэриутам казалось, что поэтическая речь к середине 1920-х полна штампов. Они предлагали язык абсурда, причем не как решение, а как путь. Но время не подходило для таких экспериментов. Советская культура требовала искусства на службе идеологии. Главные обэриуты почти не печатались. Это их и спасло на время. У Введенского и Хармса к началу 1930-х было опубликовано буквально по два стихотворения. Они стали людьми устной культуры и публичных выступлений. Единственным пространством, где можно было реализоваться и зарабатывать, стала детская литература.
Комната третья. Детская
Здесь, в спальне сестры Введенского, стоит шкаф, тот самый, что нашли в кладовке. Он пробыл в квартире больше ста лет. Отреставрированный, с утраченными полками, но подлинный. Для обэриутов шкаф был не просто мебелью: стоит только вспомнить хармсовские перформансы на шкафу и лозунг «Искусство есть шкаф». Интерпретация простая: искусство, как шкаф, открываешь и никогда не знаешь, что найдешь.
В этой комнате шкаф становится ключом к разговору о детской литературе. Даже если бы Друскин не спас архив, мы бы знали обэриутов как талантливых детских писателей. Заметим, это не было следствием неудач во взрослой литературе, процессы шли параллельно. В декабре 1927-го Маршак пригласил Хармса в Госиздат. К тому моменту у Маршака уже сложился проект «новой детской литературы»: журналы «Чиж» и «Ёж», талантливые переводчики, художники-экспериментаторы. В 1928-м, одновременно с «Тремя левыми часами», обэриуты стали сотрудниками детских редакций. Была ли эта работа ремеслом или творчеством? Однозначного ответа нет. У Хармса граница между взрослым и детским часто стиралась. Прием повторов, который они использовали в детской поэзии, то же «остранение», что и во взрослой. Произнеси слово много раз, и оно потеряет смысл, явит себя заново.
Рядом со шкафом самиздатская книга Хармса, собранная в 1987 году Андреем Гнатюком, нынешним директором музея, с коллегами-инженерами. Каждый включил в сборник свое любимое стихотворение. В 2005 году Гнатюк подарил книгу исследователю Владимиру Глоцеру, который ездил к Марине Малич в Венесуэлу. А в 2025-м коллекционер Эльдар Галеев вернул книгу музею. Прекрасный круг времени и поколений замкнулся.
В передней, куда мы выходим из детской, находится коллекция работ художников. Алиса Порет, Татьяна Глебова, Вера Ермолаева — те, кто иллюстрировал детские книги обэриутов, но в большом искусстве были ученицами Филонова и Малевича. Ермолаева возглавляла лабораторию цвета в Гинхуке, именно она иллюстрировала «Иван Иваныча Самовара». Художник Владимир Стерлигов вспоминал, как создавался образ старичка: «Как-то раз в двадцатые годы мы спускались по лестнице. Вера Михайловна, опираясь на костыли, выходит последней и вдруг говорит: "Посмотрите, как она шевелит усиками. Чуф-чуф". В нише у двери лежала щеточка для чистки матовых стекол. Все прошли мимо, не заметили. А Вера Михайловна увидела, что щеточка совсем живая».
Через несколько лет эта щеточка стала добрейшим старичком из книжки. Эта история лучше любого манифеста объясняет поэтику обэриутов: умение увидеть жизнь там, где другие видят только вещь.
Гостиная
Самая большая комната в Музее. Здесь сохранилась печь, отреставрированная, подлинная. И вполне возможно, именно в этой печи Анна Ивантер сожгла рукописи Введенского, когда его арестовали в 1931 году. Дело против детских писателей тогда не получило развития, но Введенского арестовали за другое: на квартирнике он поднял тост за царя. Его и Хармса приговорили к лагерям (тогда отец Хармса, народник с дореволюционным стажем, заступился за сына, и лагеря заменили ссылкой).
Анна Ивантер, когда мужа забрали, собрала все, что было дома, и сожгла. Она не знала, что он пишет не только детские стихи. Уничтожено было примерно три четверти наследия Введенского. Сам поэт о создании архива не заботился, часть терялась при переездах. То, что дошло до нас, сохранилось во многом благодаря Хармсу, которому Введенский иногда отдавал рукописи на хранение. Их позже и вынес Друскин.
В гостиной стоит рояль. Его история тоже особая и очень личная. Инструмент принадлежал племяннику Введенского, Евгению Левитану, который родился в этой квартире в блокадном 1943 году. Его мать, сестра поэта, не пережила последствий войны, она умерла в 1946-м, через два года не стало и отца. Мальчика увезли на Урал. Спустя десятилетия он вернулся в Ленинград, стал пианистом, профессором консерватории, и все это время в глубине его биографии жила память о квартире на Съезжинской. В августе 2025-го, уже после смерти Евгения Левитана, его сын передал рояль музею: инструмент оказался дома.
Здесь представлена и Вера Ермолаева — книги из коллекции Константина Эрнста напоминают о ее судьбе. Художница, умевшая видеть жизнь там, где другие видели только вещь (вспомним историю с щеточкой), ученица Малевича, сотрудница Гинхука. После закрытия института в 1926-м «за следование западным тенденциям» ее путь, как и путь поэтов-обэриутов, лежал в детскую книгу — последнее пристанище для экспериментаторов.
Столовая
Потолок в столовой расписан в традиции «яств» — так в начале XX века украшали столовые. А саму комнату посвятили Якову Друскину, человеку, который спас наследие обэриутов. Блокадной зимой 1942 года, в состоянии тяжелой дистрофии, он шел пешком почти пять километров до квартиры Хармса. С Мариной Малич они забрали чемодан с рукописями. Потом Друскин вспоминал: соображал с трудом и не смог уловить всё, так в квартире осталась проза Введенского «Трава». Утрачена навсегда.
Друскин хранил архив десятилетиями, всё надеялся, что друзья вернутся. К началу шестидесятых надежда угасла, и он стал понемногу открывать рукописи молодым. Однажды зашел девятнадцатилетний Михаил Мейлах, не за стихами, за житейским советом. Кто-то сказал, что Друскин умеет слушать и понимать. Тот выслушал, подумал и ответил: «Ваша проблема не проблема, все будет хорошо. А вы знаете стихи Александра Введенского? Давайте я вам почитаю». В тот день для Мейлаха начался Введенский, которого еще никто не читал.
Впрочем, Друскин не только хранил архив. Он был философом, автором теории «вестников» — неких сущностей из соседнего мира, которые остаются неизменными, когда наш мир бурлит. В переписке с Хармсом 1937 года Друскин жалуется: «Меня покинули вестники». Хармс отвечает: «Меня вестники посетили». Для Хармса это, возможно, просто метафора вдохновения, муза, сменившая имя.
К Друскину приходили не только филологи. Скульптор Михаил Шемякин сделал серию снимков философа в домашнем кресле, художница Вера Янова написала портрет, а Георгий Траугот зарисовал посиделки, изобразив Друскина дважды: человеком и грифом, «снимая шляпу перед его мудростью».
Комната Александра Введенского
Последняя комната музея. Та самая, которую Друскин описывал как «неправильную трапецию». Три стены оклеены обоями, четвертая побелена, обоев не хватило. Ее, по воспоминаниям, разрисовали Введенский и Липавский сами. Один рисунок был снабжен подписью: «яков лев весельчак! съел солому натощак».
В комнате пусто. Намеренно. Совсем как при Введенском, у которого, по воспоминаниям Алисы Порет, не было ни стола, ни стула, только лохмотья в углу. На стене следы розовой краски и отпечаток ладони. Чьи они? Марина Малич рассказывала, что однажды ночью Хармс разбудил ее, собираясь красить печку в розовый. Может, и Введенскому он делал такое предложение. А может, розовый просто нравился поэту? Теперь не узнать. Но для музея гораздо важнее другое. Отпечаток стал знаком присутствия, напоминанием, что в этой пустой комнате когда-то текла жизнь.
На фоне звучит голос. Магнитофонная запись 1970-х. Тамара Мейер читает «Элегию» Введенского, стихотворение 1940 года о времени, смерти и Боге. Она значила для них больше, чем просто друг. Первая любовь Введенского, потом жена Липавского, затем спутница Друскина — Тамара Мейер оставалась единственной женщиной, которую обэриуты допускали в свои философские разговоры. Равная им.
В этой комнате представлен же последний текст Введенского. Записка 1941 года. Когда началась война, немцы вошли в Украину, где поэт работал в местной газете, писал антифашистские статьи. Он просил помочь с эвакуацией, но вместо помощи его арестовали как контрреволюционера и отправили этапом. В поезде Введенский написал записку, свернул, указал адрес и выбросил из вагона. В те годы считалось долгом доставить такую записку: ее нашли и отнесли Галине Викторовне. Записка сохранилась до наших дней: «Милые, дорогие, любимые. Сегодня нас увозят из города. Люблю всех и крепко целую. Надеюсь, что все будет хорошо, и мы скоро увидимся. Целую всех крепко-крепко. А особенно Галочку и Петеньку. Не забывайте меня, Саша». Введенский скончался по дороге в Казань (в протоколах значился «туберкулезный менингит»). Точное место погребения не найдено, но когда музей готовился к открытию, специалисты по захоронениям смогли отыскать под Казанью братскую могилу, где предположительно покоится поэт.
Девять месяцев реставрации стали не просто подготовкой к открытию, а отдельным исследованием. Выставка «Комнаты ОБЭРИУ» будет открыта три месяца, как проба пространства, попытка понять, как оно живет. А дальше начнется работа над местом памяти, которое не реставрирует прошлое, а рефлексирует о нем, собирая новое интеллектуальное сообщество. Как когда-то на Гатчинской, 8. Как когда-то здесь, на Съезжинской.
Читайте меня в Телеграмм . Будем ближе! https://t.me/theatre_ma