12 сентября 1974 года.
Барак пахнет сырой штукатуркой. Светка, дочка, уснула на раскладушке за занавеской, подтянув одеяло к подбородку. Ей три с половиной. Я сижу за столом и пишу в тетрадь — обычную, в клетку, сорок восемь листов. Единственное место, где можно не улыбаться.
В углу комнаты стоит стенка «Ладога». Пётр, мой муж, инженер, каким-то чудом выбил её через профком завода. За стеклянной дверцей — мои книги по гидрологии, привезённые из Лиепаи. Они здесь выглядят как рыбы на асфальте.
Пётр спросил: ну что, теперь ведь всё хорошо? Я сказала — да. И это было первое, что я ему соврала здесь.
Три года мы жили порознь. Я — в лаборатории на латвийском побережье, на Балтике. Он — здесь, в Тынде, на строящемся ремонтно-механическом заводе. Писал письма: «Катя, тут тайга, комары, но дело настоящее». Я отвечала: «Петь, у меня солёность в пробах упала на две десятых промилле, представляешь?» Он не представлял. Я не обижалась.
В семьдесят первом нас обоих распределили после института — меня в Лиепаю, его сюда. Мне было двадцать три. Я впервые увидела открытое море не с набережной. И влюбилась. Не в человека — в работу.
А потом приехала сюда. Мне двадцать шесть лет. Я океанолог. И до ближайшего моря — четыре тысячи километров.
3 октября 1974 года.
Устроилась лаборанткой в строительную контору. Других вакансий нет. Каждый день — анализ проб грунта. Глина, суглинок, песчаник. Я записываю цифры в журнал и думаю, что в Лиепае сейчас штормит.
По ночам листаю свои конспекты. Солёность балтийской воды — от шести до восьми промилле. У входа в Финский залив — чуть выше. Я помню эти цифры лучше, чем день рождения Светки. И от этого мне стыдно.
Пётр пришёл в одиннадцать вечера. Снял сапоги у порога, сел рядом.
— Катя, меня назначили директором.
— Директором завода?
— Ну а чего ещё? Не столовой же.
Он улыбался. Я обняла его, потому что он заслужил. Он правда заслужил. Ему тридцать два, а он уже директор. Здесь так бывает — людей мало, дела много.
— Через пару лет попрошу перевод и для тебя. Найдём что-нибудь по профилю.
— Петь, какой тут профиль? Океанология. Тайга.
— Катя, тут же через пять лет город будет. С институтами. Потерпи.
Потерпи. Он сказал это так, будто я простудилась и надо переждать температуру.
14 января 1975 года.
Светке четыре года. Место в садике получили — барачный, на двадцать детей. Воспитательница — жена бульдозериста, строгая, но добрая. Светка её обожает.
Утром отвела дочь, вернулась домой. В стену постучал Михалыч — сосед, пожилой путеец на пенсии. Он присматривает за Светкой, когда я на смене. Варит ей кашу и рассказывает про паровозы.
— Катерина, чай будешь?
— Буду.
Мы сидели на его половине, пили чай из жестяных кружек. Михалыч размешивал сахар и поглядывал на меня исподлобья.
— Я на почте был утром. Там тебе письмо лежит. Из Лиепаи какой-то.
— Откуда знаешь?
— Так я ж не слепой. Конверт видел, фамилия чудная — Звиедре.
Я допила чай и пошла на почту. Звиедре — коллега из лаборатории, латышка, с которой три года делили рабочий стол. Она писала по-русски, аккуратным почерком: лаборатория расширяется, пришло новое оборудование, ставку для меня держали полгода, но больше не могут. «Катя, вернись, пока место есть».
Я вернулась к Михалычу за кружкой, которую забыла.
— Ты чего побелела-то?
— Холодно просто. Январь.
Письмо спрятала в тетрадь. Между записями от октября и ноября. Никому не показала.
8 марта 1975 года.
Пётр пришёл с работы раньше обычного, торжественный, в чистой рубашке. Достал из кармана сложенную бумажку.
— Катя, с праздником. Смотри.
Квитанция. Запись на очередь на ВАЗ-2101. Номер в списке — сто тридцать седьмой.
— Через пять лет будем ездить на Байкал, Катя!
— Пять лет?
— Ну, может, чуть меньше. Тут очередь льготная.
Он держал квитанцию двумя руками, как грамоту. Я смотрела на цифру «137» и считала. Пять лет. Мне будет тридцать один. Светке — девять. Балтике будет всё равно.
Пётр ждал, что я обрадуюсь. Я поцеловала его в щёку.
— Спасибо, Петь.
Ночью записала в тетрадь: вся наша жизнь теперь измеряется очередями — на машину, на квартиру, на будущее. А на море очереди нет. Оно просто есть.
Он думает, что подарил мне надежду. А я услышала — приговор.
В 1975 году ВАЗ-2101 — «копейка» — стоил 5500 рублей, примерно три годовые зарплаты инженера. Даже на крупных стройках, где очередь считалась льготной, ожидание растягивалось на пять–семь лет. Многие семьи копили на машину всю командировку — и получали её уже после возвращения домой, когда северная жизнь оставалась только в памяти.
Ночь на 2 апреля 1975 года.
Пётр уехал на трое суток — приёмка оборудования на дальнем разъезде. Светка спит. В щель оконной рамы тянет запахом мёрзлой лиственницы.
Я достала из-за стекла тетрадь. Села за стол, под жёлтую лампочку без абажура. Перечитала все записи с сентября.
Между страницами лежало второе письмо из Лиепаи. Оно пришло неделю назад. Я не вскрывала его семь дней. Конверт задеревенел от холода и хрустнул, когда я разорвала край.
Одна строка по-русски. Почерк Звиедре — круглый, ученический.
«Катя, ставку отдали. Прости. Море тебя помнит.»
Я сидела и смотрела на эту строку. Потом закрыла письмо, положила обратно в тетрадь и начала писать.
Не о Лиепае. И не о Петре. О том, что сегодня утром Светка сказала воспитательнице: «Мама работает на море». Воспитательница посмотрела на меня. Я промолчала. Мама уже полгода считает кубометры грунта.
Светка сказала — мама работает на море. И я не поправила.
На полях вывела: «Я выбрала. Но выбрала — не значит смирилась.»
Закрыла тетрадь. Положила обратно за стекло, между томом Перельмана и справочником по солёности. Выключила свет. Легла.
За стеной Михалыч кашлянул во сне. Где-то далеко прогудел тепловоз. Потом стало тихо — только лиственница потрескивала за окном на морозе.
Последняя запись. Без даты.
«Пётр вернулся. Спросил — ты чего не спишь? Я сказала — ждала тебя.»
Дальше — чистые страницы. Ни одной строчки. Ни решения, ни итога. Тетрадь просто обрывается, как разговор, который не закончили.
Чистые страницы пахли тем же, чем весь этот барак — сыростью и деревом. Но я всё равно их оставила. На всякий случай.
В вашей семье кто-то бросал профессию ради того, чтобы быть рядом? Говорили об этом — или молчали, как будто так и надо? Расскажите в комментариях.