Его считали слабоумным. Историки писали о нём вскользь, чуть ли не извиняющимся тоном. Собственная сестра использовала его как фигуру в политической игре. Брат — строивший флот и рубивший бороды боярам — относился к нему с показным уважением, которое граничило с жалостью.
А Иоанн V жил. И пережил всех, кто считал себя сильнее.
В этом и есть главная загадка этой истории. Не в болезнях, не в слабом характере, не в тихом браке. А в том, как человек, которого никто не воспринимал всерьёз, умудрился не стать жертвой одной из самых жестоких эпох в русской истории. Эпохи, которая перемолола и честолюбивую Софью, и собственного сына Петра — царевича Алексея.
Иоанн — не перемолола.
Он родился в 1666 году, шестым ребёнком царя Алексея Михайловича от первой жены, Марии Милославской. Здоровье его с детства было никудышным: эпилепсия, цинга, слабое зрение. В отличие от младшего брата Петра — подвижного, жадного до всего нового, одержимого кораблями и пушками — Иоанн был вял и замкнут. Государственные дела его не занимали совсем.
Современники писали о нём осторожно. Историк Василий Татищев отмечал: «ума был довольного» — то есть вполне разумен. Но разум без воли, без амбиций, без желания власти выглядит в глазах окружающих ровно как её отсутствие.
Это была его защита. Только никто об этом не догадывался.
В 1682 году умер старший брат Фёдор Алексеевич, и Россия вошла в один из самых тёмных своих эпизодов. Стрелецкий бунт — три дня резни в Кремле, когда толпа убивала бояр на глазах у царской семьи. Маленький Пётр стоял на Красном крыльце и видел, как людей разрывают на части. Говорят, это зрелище осталось с ним на всю жизнь — отчасти объясняя его методы.
Иоанн тоже это видел. И, по мнению ряда историков, пережитое окончательно отбило у него любое желание участвовать в большой политике.
Формально они с Петром стали соправителями. Регентшей — их старшая сестра Софья. Именно она и выбрала Иоанну невесту.
Прасковья Фёдоровна Салтыкова по меркам XVII века считалась первой красавицей при дворе. Нидерландский путешественник Корнелис де Бруин, видевший её лично, писал: красива, добродушна, обращения чрезвычайно привлекательного. Историк Михаил Семевский описывал её как высокую, стройную, с длинными волосами, ямками на щеках и живым, весёлым лицом.
Она не хотела этого брака. Шведский дипломат Хильдебрандт Горн и французский посланник де ла Невилль независимо друг от друга фиксировали: красавица была не рада болезненному жениху.
Но с её желанием не посчитались. Потому что желания женщины в Московской Руси XVII века вообще не были аргументом.
Смотрины прошли по традиции. Иоанн «выбрал» невесту — почти наверняка с подачи Софьи. В 1684 году сыграли свадьбу.
А дальше произошло то, чего никто не ожидал.
Брак оказался счастливым.
Не притворно счастливым, не формально тихим — а по-настоящему сложившимся. Иоанн обожал жену, которая была на два года его старше. Прасковья, судя по всему, нашла в болезненном, незлобивом муже что-то, чего не ожидала. Они жили в кремлёвских теремах тихо и незаметно. Вели патриархальный образ жизни: молились, раздавали милостыню, кормили нищих и заключённых, участвовали в крестных ходах.
По московским меркам — образцовая царская семья. По меркам петровской эпохи — полные анахронизмы.
И это тоже было их спасением.
Расчёт Софьи и её фаворита, умного князя Голицына, строился на том, что Иоанн родит сына. Тогда регентство можно продлить под предлогом малолетства наследника. Но Прасковья рожала дочерей. Пятерых дочерей — и ни одного сына. Из них до взрослого возраста дожили три: Екатерина, Анна и Прасковья.
Средняя — Анна Иоанновна — через много лет станет императрицей России.
Но пока они были просто маленькими девочками. Де Бруин, видевший их в детстве, описывал их с очевидной нежностью: средняя Анна белокура, с необыкновенно нежным цветом лица, две другие — смуглые красавицы. Младшая отличалась особой живостью, все три — обходительностью и приветливостью.
Тем временем большая политика делала своё дело.
В 1689 году власть перешла к Петру. Софья оказалась в монастыре. Голицын — в ссылке. Все те, кто плёл интриги вокруг двойного трона, в итоге заплатили за это дорогой ценой.
Иоанн и Прасковья — нет.
Прасковья обладала редким политическим чутьём — тем более редким, что никто не принимал её всерьёз как политическую фигуру. Историк Семевский замечал: царица понимала, что рано или поздно Пётр станет единовластным государем. И она заранее выстраивала с ним отношения — не через лесть, а через демонстративную лояльность. Никаких интриг. Никакого сопротивления новому.
Пётр крестил всех её дочерей. Переписывался с братом, называя его «государем братом» и обещая чтить «яко отца». На официальных мероприятиях демонстрировал подчёркнутое уважение к старшему соправителю — даже когда реально держал в руках всю власть.
Это было взаимовыгодное молчаливое соглашение. Иоанн не претендовал ни на что. Пётр не трогал брата.
В 1696 году Иоанн умер. Ему было двадцать девять лет.
После его ухода Пётр обеспечил Прасковью всем необходимым. Вдова жила при дворе, не бедствуя и не интригуя. Пережила мужа на двадцать шесть лет и скончалась в Санкт-Петербурге в 1723 году.
Её дочери вошли в историю. Средняя — Анна — стала императрицей. Именно в её правление, в 1730-1740 годах, Россия переживала то, что потом назовут «бироновщиной» — время немецкого фаворитизма при российском дворе. Ирония судьбы для тихой семьи, всю жизнь избегавшей громких событий.
Но вернёмся к загадке из начала.
Почему Иоанн и Прасковья выжили там, где не выжили другие? Почему Софья — умная, энергичная, политически одарённая — оказалась в монастыре? Почему царевич Алексей, сын самого Петра, был казнён по приказу отца? Почему первая жена Петра, Евдокия Лопухина, провела годы в заточении?
Потому что все они в разное время сделали одно и то же: заявили о себе. Попытались либо удержать власть, либо вернуть прошлое, либо просто отстоять своё мнение.
Иоанн и Прасковья не делали этого никогда.
Они существовали в тени — не из страха и не из тупости. А потому что понимали: в эпоху, когда правила меняются быстрее, чем успеваешь к ним привыкнуть, самая безопасная позиция — никакая.
Это не слабость. Это особая форма мудрости, которую очень редко распознают как таковую.
И именно поэтому об Иоанне V помнят так мало. В отличие от тех, кого эпоха перемолола.