КНР – непосредственный сосед и главный экономический партнёр стран постсоветского пространства (далее в тексте – ПСП). Исторические связи Китая и ранних государств региона, наследниками которых стали бывшие советские республики, прослеживаются со Средних веков. Нынешняя граница между ними сформировалась при Российской империи и окончательно была уточнена в 1980–2000-е годы.
Тогда же, после распада СССР, сложилась ситуация, когда Российская Федерация сохраняла культурное и экономическое доминирование в постсоветских странах, но уже не могла оставаться там единственным геополитическим игроком. Географически близкая КНР, обладающая изрядной экономической мощью, естественным образом заняла место одного из таких игроков.
На фоне дальнейшего усиления международных позиций Пекина и ослабления влияния России пересекающиеся интересы двух стран стали восприниматься как питательная среда для будущего соперничества. И хотя руководство России неоднократно заявляло, что интересы Москвы и Пекина на евразийском пространстве совпадают, а не противоречат[1], задача мониторинга и анализа китайской активности на ПСП не теряет актуальности. Более того, влияние «украинского кризиса» в 2022–2026 гг., вероятно, уже скоро проявится в снижении популярности сближения с Москвой в бывших советских республиках, что создаст возможности для расширения влияния КНР. В настоящий момент оно наиболее выражено в Центральноазиатском регионе (ЦАР), на его примере можно выявить основные характеристики китайской активности и проанализировать, насколько сотрудничество России и Китая на постсоветском пространстве возможно.
Политика Китая в Центральной Азии: системные условия
Хотя исторические контакты между китайцами и народами, проживающими на территории постсоветской Центральной Азии, восходят ещё к знаменитому путешествию ханьского дипломата Чжан Цяня во II в. до н. э. (на что любят сейчас ссылаться стороны), нынешняя система взаимоотношений стран региона и Китая начала формироваться в XIX веке с приходом в Центральную Азию России. Тогда в общих чертах определилась государственная граница, а русский занял доминирующее положение в качестве языка модернизации, межэтнического общения. Экономические и культурные связи с метрополией однозначно вытеснили некогда тесные контакты с Китаем.
Немаловажное значение имел и тот факт, что значительная историческая часть центральноазиатского тюркского мира (Кашгария и Джунгария, объединённые в условный регион Синьцзян) оказалась в ареале китайского государства, но её население сохранило языковую, культурную и религиозную идентичность. С одной стороны, это позволило проживающим там уйгурам, казахам, киргизам, дунганам выполнять роль «проводников» в контактах между двумя частями ЦАР, одна из которых находилась в составе России/СССР, а другая в составе Цинской империи/Китая. С другой – уже на современном этапе жёсткая политика «китаизации», предпринятая пекинскими властями по отношению к этническим и религиозным меньшинствам Синьцзяна, стала сильнейшим фактором синофобии в ЦАР.
<>
На закате Советского Союза именно центральноазиатские республики были наименее заинтересованы в дезорганизации общего государства.
<>
Они справедливо полагали, что нарушение привычных торгово-экономических и гуманитарных связей, неизбежный отток квалифицированного русского населения, а также запутанная ситуация с территориальным размежеванием, восходящая к установлению условных границ между союзными республиками, приведут к кризису с непредсказуемыми последствиями. В предельной форме – к радикальной исламизации всего региона или перманентной гражданской войны. Примерно так же оценивались перспективы региона и в КНР. Таким образом, в 1990-е гг. Пекин был заинтересован не столько в расширении экономического и культурного присутствия в ЦАР, сколько в поддержании там стабильности, что воспринималось сквозь призму связанности с Синьцзяном, где в случае дестабилизации соседей в разы усилились бы сепаратистские и экстремистские настроения.
В этом ключе следует рассматривать стратегию КНР по отношению к ЦАР в 1990–2000-е гг.: от расширения торгово-экономических контактов до создания совместно с Россией Шанхайской организации сотрудничества. Главной целью последней для Пекина изначально было именно сдерживание негативных тенденций, связанных с т.н. «тремя силами зла» (терроризм, экстремизм, сепаратизм).
По мере становления государственности в теперь уже независимых странах ЦАР (в целом довольно успешного за исключением отдельных эксцессов, связанных с гражданской войной в Таджикистане и цепью революций в Киргизии) угроза превращения ЦАР в «огромный Афганистан» уменьшалась, и наравне с заботой о безопасности на первый план вышли соображения экономического характера.
Китай применительно к региону оказался заинтересован, прежде всего, в двух аспектах.
Во-первых, природных ресурсах стратегического характера (углеводороды, урановая руда, продовольствие).
Во-вторых, евроазиатских трансконтинентальных торговых маршрутах, которые проходят через ЦАР и по которым Китай может завозить стратегическое сырьё и вывозить промышленные товары на международные рынки, не опасаясь нарушения морских коммуникаций в случае эскалации напряжённости с США.
Оба интереса легли в основу заявленной в 2013 г. в Астане инициативы «Экономический пояс Шёлкового пути» (ЭПШП, позднее была расширена до более глобального проекта «Пояс и Путь»). Однако она оказалась более действенной с точки зрения пиара и дискурсивной силы, нежели конкретных экономических результатов. О Китае заговорили как о наиболее очевидном претенденте на роль главного партнёра стран региона. Риторика «Пояса и Пути», оперирующая отсылками к славному прошлому, когда функционировал Великий Шёлковый путь, а страны, расположенные в центре Евразийского континента, процветали, оказалась столь комплементарна по отношению к молодым центральноазиатским государствам, что они с готовностью её поддержали и выдвинули собственные инициативы, дополняющие китайский дискурс (ярким примером являлась казахстанская программа инфраструктурного развития «Нурлы Жол», объявленная в 2014 г.)
Как следствие, в странах региона появились завышенные ожидания прихода китайских инвестиций и технологий, не изжитые до сих пор. Они же, в свою очередь, привели к расширению синофобских настроений, чему способствовала работа прозападных СМИ и аккредитованных в регионе НКО, активизировавшихся как раз в середине 2010-х годов.
Отношение к Китаю в странах региона по-прежнему двойственное. С одной стороны, он воспринимается как один из кандидатов на роль «замещения» России в качестве доминирующего внешнего игрока, что соответствует «постколониальному» дискурсу, усугубившемуся после начала СВО в феврале 2022 г. (об этом можно судить как минимум на примере Казахстана, где проводятся и публикуются соответствующие социологические исследования)[2]. Сторонники такого восприятия упирают на возможности, которые развивающимся экономикам региона даёт взаимодействие с КНР: от модернизации транспортно-логистического потенциала, в котором национальные элиты, ссылаясь на прецедент Великого Шёлкового пути, видят залог своего процветания, до получения грантов на образование за рубежом.
С другой стороны, Китай воспринимается как угроза не только в контексте экономического доминирования, но и чисто физически: как сила, способная в случае интенсификации межнациональных контактов (в т. ч. через увеличение числа китайцев, постоянно проживающих в регионе) ассимилировать относительно немногочисленные народы ЦАР, лишить их этнической и культурной самобытности. Особенно обострено такое понимание в странах, непосредственно граничащих с КНР (Казахстан, Киргизия, Таджикистан), что проявилось в серии мощных антикитайских выступлений в 2019–2020 годах. Сложная ситуация в Синьцзян-Уйгурском автономном районе КНР, информация о которой проникает в регион посредством упомянутых выше транснациональных контактов, поддерживает высокий градус синофобских настроений.
Двойственность восприятия Китая вкупе с традиционной для региона ставкой на многовекторность и балансирование между внешними игроками приводит к тому, что все страны ЦАР занимают по отношению к КНР осторожную позицию. Они стараются максимально развивать сотрудничество, не допуская критического усиления Китая в какой-либо сфере. Таковы системные условия, в которых реализуется китайская политика в регионе.
Этапы развития стратегии КНР в регионе и актуальные тенденции
Эволюция стратегии КНР в ЦАР с начала 1990-х гг. прошла следующие четыре этапа:
- 1990-е гг., когда Пекин устанавливал связи с получившими независимость постсоветскими странами, проявляя при этом осторожность и ставя во главу угла стремление избежать риски, связанные с возможной дестабилизацией в регионе. К этому этапу относится создание «Шанхайской пятёрки» в 1996 г. и завершение урегулирования государственной границы между КНР и Казахстаном, Киргизией, Таджикистаном. Тогда решение приоритетных задач было невозможно без тесной координации с Россией, которая воспринималась как гарант стабильности, безопасности и экономического развития.
- 2001–2013 гг., когда сотрудничество КНР и стран региона расширилось ввиду становления устойчивых экономических связей между ними (крупнейшим событием стало строительство газопровода Туркменистан – Китай, первая ветка сдана в эксплуатацию в 2009 г.), а также создания Шанхайской организации сотрудничества в 2001 году. На данном этапе значение России как «единственного взрослого в комнате» уменьшилось, но она по-прежнему играла важнейшую роль в обеспечении безопасной среды, в которой Китай мог бы наращивать экономическое присутствие.
- 2013–2023 гг. – выдвижение инициативы «Экономический пояс Шёлкового пути» и более активное вовлечение стран региона в китайские инвестиционные проекты. Флагманскими проектами этого этапа следует считать завершение в 2017 г. казахстанского участка автотранспортного коридора «Западный Китай – Западная Европа», а также начало строительства четвёртой ветки газопровода Туркменистан – Китай через территорию Киргизии и Таджикистана. Значение России в глазах стран региона на фоне завышенных ожиданий от притока китайских инвестиций значительно сократилось. Пекин по-прежнему воспринимал Россию как игрока, без координации с которым невозможна эффективная реализация китайских интересов в регионе, – об этом свидетельствует принятие в мае 2015 г. в Москве «Совместного заявление РФ и КНР о сотрудничестве по сопряжению строительства Евразийского экономического союза и Экономического пояса Шёлкового пути».
- Наконец, текущий этап стратегии Китая в отношении региона начался в мае 2023 г. с проведения в Сиане (провинция Шэньси, КНР) саммита «Китай – Центральная Азия» и принятия Сианьской декларации. В соответствии с решениями саммита в марте 2024 г. в Сиане открыт постоянно действующий секретариат «Китай – Центральная Азия», что позволяет говорить о формировании новой интеграционной организации с участием КНР и стран ЦАР, но без России. Сейчас Китай рассчитывает на укрепление своих позиций в регионе не только в экономической, но и в политической сфере. Что касается России, то, в отличие от предшествующих периодов, она уже не является непосредственным участником данной интеграционной инициативы КНР (назовём её «сианьский процесс»).
Таким образом, сопоставив изменение положения России во взаимодействии стран региона с Китаем от первого до четвёртого из выделенных этапов, можно сделать вывод о последовательном сокращении влияния нашей страны.
Как следствие, актуализируется необходимость анализа китайского влияния на ключевые сектора в Центральной Азии.
Перспективы политического формата «Китай – Центральная Азия»
Страны региона, интенсифицируя контакты с внешними игроками и принимая их предложения по развитию интеграционных площадок[3], пока не выходят за рамки стратегии многовекторного сотрудничества с внешними игроками и не допускают критического усиления в ЦАР одного игрока (в т. ч. Китая).
Следует учитывать, что развитие формата началось на фоне воздействия фактора СВО, который во многом стал определять отношение к России в регионе. Так, общественное мнение в странах ЦАР (прежде всего, Казахстане) резко качнулось в сторону русофобии; весьма сильны ожидания скорого «экономического краха России» и дестабилизации имеющихся торгово-экономических и гуманитарных связей. Это несколько снизило тревожность элит и общества по отношению к Китаю, обеспечив «сианьскому процессу» благоприятное медийное сопровождение.
На этот же результат сработала и отмена виз между КНР и Казахстаном (2023 г.), переговоры по смягчению визового режима между КНР и Киргизией, Узбекистаном, Таджикистаном в 2023–2024 гг. – всё это представители национальных элит восприняли как жест доверия, определённого признания и статуса. Завершение СВО и становление новой конфигурации международных отношений на постсоветском пространстве неизбежно приведёт к сужению «окна возможностей», которое открылось для Китая в связи с событиями 2022–2025 годов.
Другой важный момент – развитие Китаем многостороннего диалога со странами конкретного региона не является эксклюзивом. Аналогичный формат Пекин продвигает в Африке (Форум китайско-африканского сотрудничества), в Латинской Америке (Форум «Китай – Латинская Америка»), на Ближнем Востоке (Китайско-арабский форум сотрудничества), в Центральной и Восточной Европе (Формат «14 + 1») и т.д., используя его как площадку для обсуждения общих вопросов регионального взаимодействия и по-прежнему делая упор на двусторонних отношениях в том, что касается конкретных проектов.
Помимо создания постоянно действующего секретариата Сианьская декларация 2023 г. постулирует необходимость учреждения Делового совета «Китай – Центральная Азия», продолжения работы таких площадок, как совещание министров иностранных дел и министров экономики; в будущем параллельно с саммитами планируется проводить Форум индустриально-инвестиционного сотрудничества «Китай – Центральная Азия». Все это создаёт инфраструктуру деловой коммуникации, влияние которой будет позитивным, но переоценивать его не стоит. Во-первых, аналогичную инфраструктуру создают и другие игроки (Россия в том числе). Во-вторых, внешнеполитическая практика показывает, что без подкрепления сотрудничеством на двухстороннем уровне такие форматы чаще всего превращаются в «пустую рамку».
Таким образом, хотя запуск указанного формата знаменовал переход китайской стратегии в регионе на качественно новый этап, реальный уровень продвижения позиций Китая в ЦАР следует оценивать не по интеграционной риторике, а по конкретным результатам «на земле». Мы можем проследить их как в экономической, так и гуманитарной сфере.
Внешняя торговля
В 2022–2024 гг. товарооборот стран ЦАР с КНР значительно возрос, что отчасти объясняется активизацией механизмов «параллельного импорта» китайских товаров для российского рынка через «третьи страны» (прежде всего, страны ЕАЭС).
С 2022–2023 гг. Китай очевидно опережает Россию в качестве главного торгового партнёра стран ЦАР, причём в подавляющем большинстве случаев прирост обеспечен увеличением китайского экспорта (исключение составляет лишь Туркменистан, где основу торговли составляет природный газ, поставляемый по долгосрочным контрактам, ввиду чего здесь колебания торговой статистики минимальны).
Данная тенденция, вероятно, имеет необратимый характер и соответствует тому, что наблюдается и в других странах Евразии, где КНР занимает нишу главного торгового партнёра. Однако важно и то, что показатели торговли стран региона с Россией в целом остаются на довольно высоком уровне.
Инвестиции
Расхожим тезисом является и представление о доминировании КНР в качестве главного инвестора в экономику Центральной Азии. Конечно, оценка объёма иностранных инвестиций – предмет методологических дискуссий и не может быть сделана без важных (и применительно к задачам данной статьи излишних) оговорок. Однако речь идёт о значительных цифрах, превышающих российские объёмы инвестирования и вполне сопоставимых с объёмами инвестирования Китая в другие регионы мира.
Так, согласно данным Министерства коммерции КНР, к Сианьскому саммиту 2023 г. общий накопленный объём прямых китайских инвестиций в ЦАР достиг 63,9 млрд долларов (только в 2022 г. они составили 15 млрд долларов) и пришёлся на различные проекты в области энергетики, транспорта и обрабатывающей промышленности (для сравнения: показатели России составили 23,9 и 3,6 млрд долларов соответственно). На саммите объявлено о выделении Китаем 26 млрд юаней (3,7 млрд долларов по курсу мая 2023 г.) на обеспечение устойчивого развития стран ЦАР. Куда именно будут направлены эти средства и как освоены – неясно.
Так или иначе, пока наиболее успешно китайские инвесторы работают в сфере добычи и транспортировки энергоносителей, что полностью соответствует приоритетным задачам Пекина на центральноазиатском направлении.
Применительно к развитию транспортной инфраструктуры (именно с ней вот уже десять лет, начиная с момента провозглашения инициативы «ЭПШП», связаны наибольшие ожидания в самих странах ЦАР) всё не так позитивно. Наибольшие успехи в развитии транспортно-логистических проектов фиксируются в Казахстане, где за время независимости построено несколько «спрямляющих» железнодорожных веток, порты на Каспийском море, «сухой порт» Хоргос, – однако результаты были достигнуты почти исключительно собственными усилиями без привлечения китайских капиталовложений.
Пекин не спешит заниматься благотворительностью, и готов инвестировать в создание инфраструктуры только на условиях процентных займов с максимальным привлечением китайских подрядчиков и замкнутым технологическим циклом.
<>
Как правило, такие условия негативно воспринимаются в постсоветских странах, которые убеждены в своей исключительности и важности для внешних игроков, отчего склонны «ждать лучшего предложения».
<>
Показателен проект железной дороги «КНР – Киргизия – Узбекистан», реализация которого многие годы откладывалась из-за несговорчивости киргизской стороны, требующей выгодных условий от КНР и Узбекистана, главных бенефициаров дороги. Определённых сдвигов удалось достичь только в 2023–2024 гг. после саммита ШОС в Самарканде в 2022 г., в результате чего в декабре 2024 г. проведена символическая церемония начала строительства дороги. Однако насколько успешным оно будет, говорить рано.
Сианьская декларация также не содержит каких-то новых амбициозных транспортно-логистических проектов, ограничиваясь констатацией важности строительства казахстанско-китайской железной дороги Аягуз – Тачэн (обсуждается с 2017 г.), обеспечения бесперебойного функционирования автодороги «Китай – Киргизия – Узбекистан», осуществления регулярной работы автодороги «Китай – Таджикистан – Узбекистан» и автомагистрали «Западный Китай – Западная Европа».
Образование
Стратегия КНР реализуется в рамках концепции «Культурный Шёлковый путь», о которой упомянуто в Сианьской декларации. После завершения пандемии коронавируса и снятия ограничений на въезд иностранцев возобновились образовательные обмены между странами. По состоянию на 2023–2024 гг. работа значительно активизировалась.
Показателен пример Казахстана. Он вошёл в десятку стран, откуда в КНР приезжают на учёбу, что подаётся в СМИ как признак популярности среди молодых казахстанцев китайского образования. Не отрицая этого факта, отметим, что Казахстан вообще занимает первое место в мире по соотношению студентов, обучающихся за рубежом (0,48 процента населения), – в 2023 г. за рубеж для получения высшего образования выехало около половины всех выпускников школ. Лидером по-прежнему остаётся Россия – 67 из 90 тыс. казахстанцев, уехавших на учёбу за границу.
Продолжается и деятельность учебных заведений, финансируемых китайской стороной в регионе. В ЦАР действует 13 «Институтов Конфуция» и две «Мастерские Лу Баня»[4] (для сравнения: в России 23 «Института Конфуция» и ни одной «Мастерской Лу Баня»).
Актуальной тенденцией является стремление КНР расширить сеть филиалов китайских вузов. Так, в 2023 г. заместитель министра образования Китая Сунь Яо посетил Казахстан, Узбекистан и Туркменистан для решения рабочих вопросов, возникающих при открытии филиалов, однако сам процесс только начинается. Для сравнения: в ЦАР уже сейчас успешно действует 24 филиала различных российских вузов, плюс отдельные Киргизско-российский и Таджикско-российский университеты в Бишкеке и Душанбе соответственно.
Ещё с 2015 г. существует «Университетский альянс Шёлкового пути» – в него вошли по семь вузов из Казахстана и Киргизии и по два вуза из Таджикистана и Туркменистана (для сравнения: из России – 27 вузов). Таким образом, несмотря на активизацию усилий Китая по расширению сети филиалов вузов, до уровня России ещё далеко.
Военные аспекты
Некоторое военное присутствие КНР фиксируется только в Таджикистане, который для Пекина важен как плацдарм, выходящий непосредственно к Афганистану и северным районам Пакистана. В 2016 г. по инициативе Китая запущен четырёхсторонний механизм сотрудничества и координации с участием представителей военных ведомств Таджикистана, Пакистана и Афганистана, после смены власти в Кабуле фактически заглохший. Согласно многочисленным сообщениям наблюдателей, в Мургабском районе Горно-Бадахшанской автономной области Таджикистана дислоцированы сотрудники китайской ЧВК (официально Душанбе этот факт отрицает). Кроме того, с 2021 г. в Ишкашимском районе силами китайской строительной компании создаётся база для использования МВД Таджикистана – в перспективе она также может использоваться китайскими ЧВК[5].
С середины 2010-х гг. наблюдается увеличение закупок китайского вооружения. На данный момент КНР занимает второе место по поставкам оружия в регион, уступая России. Если в странах ОДКБ доминирование российского оружия над китайским очевидно – в Казахстане 85/1, в Киргизии 53/1, в Таджикистане 27/1 – то в Туркменистане соотношение российского и китайского оружия составляет лишь 6/4, а в Узбекистане 54/46 (данные 2021 г.)[6].
Начиная с 2022 г. поставки российского вооружения уменьшились (это общая тенденция, не связанная конкретно с ЦАР, – в 2023 г. экспорт оружия из России, согласно данным Стокгольмского института исследования проблем мира, сократился на 52 процента). Соответственно, доля китайского оружия, вероятно, выросла, хотя статистических подтверждений этому пока не получено. В целом траты на закупки вооружения в странах региона упали и в 2022 г. составляли всего 0,1 процента от общемировых.
В военно-техническом сотрудничестве с КНР выделяются Туркменистан и Узбекистан, в закупках которых китайское оружие составляет более 20 процентов. В номенклатуре приобретаемого вооружения выделяются: БПЛА (Узбекистан и Казахстан), бронированные автомобили (Таджикистан), зенитно-ракетные комплексы, артиллерийские снаряды (Узбекистан), транспортная авиация (Казахстан).
Эксперты западных «мозговых центров» отмечают рост недоверия к России как к «поставщику безопасности», объясняя его «провалом российского оружия» в ходе СВО в 2022 году. Учитывая, что проведение переговоров и принятие решений по военно-техническим сделкам длительный процесс и не может так быстро коррелировать с ситуацией на линии боевого соприкосновения, вывод кажется натянутым. Тем более что операции 2023–2025 гг. были успешны для российской армии, это, согласно такой логике, должно привести к обратному эффекту – росту популярности взаимодействия с Россией в военных аспектах.
<>
Общей же тенденцией остаётся стремление стран региона диверсифицировать партнёрские связи с внешними игроками.
<>
Рост военного импорта из КНР нужно рассматривать именно в таком контексте (наравне, например, с увеличением закупок американского оружия Узбекистаном), а не как свидетельство стремления ЦАР перейти на китайское оружие.
Вызовы интересам России и перспективы их преодоления
Актуальные тенденции в присутствии Китая в ЦАР и их влияние на российско-китайское сотрудничество в регионе можно обобщить в таблице 3.
* * *
Как видно, пока по большинству аспектов (кроме показателей внешней торговли) Россия в странах ЦАР имеет преимущество перед Китаем. Поэтому российский интерес нацелен на сохранение своих позиций, а не выведение их на качественно более высокий уровень. Кроме того, например, по такому важному для отношений России и стран ЦАР аспекту, как трудовая миграция, влияние КНР и вовсе ничтожно. Это обстоятельство определяет несколько пассивную позицию Москвы в регионе, которую можно назвать охранительной. Это, в свою очередь, влияет на её восприятие наблюдателями. Большинство говорит о «постепенном уходе России из Центральной Азии». Если представители ЦАР, сетуя на это, «набивают себе цену» и надеются на преференции, то западные аналитики с готовностью поддерживают данный тезис, поскольку он хорошо вписывается в их деятельность по дискредитации российских властей.
<>
Между тем доминирование России в регионе в военно-политической и гуманитарной сфере вряд ли может быть оспорено Китаем, даже если он этого захочет.
<>
Помимо устойчивости связей с Россией важным элементом ограниченности влияния КНР является укоренившаяся, имеющая историко-культурные предпосылки синофобия, которая с расширением китайского присутствия усиливается. Сложно представить в перспективе нескольких десятилетий и даже полувека, что китайский язык вытеснит русский в качестве языка межэтнического и межэлитного общения. Несмотря на активную критику интеграционных объединений, инициированных Россией (ОДКБ, ЕАЭС), они продолжают успешно функционировать, а Пекин не может предложить им действенную альтернативу. Особенно это важно применительно к ОДКБ, которая спасла власть Касым-Жомарта Токаева в январе 2022 г., чего от китайских партнёров казахстанский президент мог и не дождаться. Важно отметить, что формирование военно-политических альянсов не предусматривается внешнеполитической доктриной КНР, а инициатива «Пояс и Путь» так и не выработала механизм, предполагающий взаимные обязательства сторон.
Начало СВО несколько изменило соотношение влияния России и Китая в регионе. Общественное мнение в странах региона в значительной степени настроено антироссийски (особенно это характерно для Казахстана с его фобией отторжения северных территорий). Национальные элиты Центральной Азии активнее принялись искать пути дифференциации международного сотрудничества. Бизнес начал опасаться издержек, связанных с мощнейшим санкционным давлением на Россию. Подобное положение создало «окно возможностей» для Китая в Центральной Азии, которым он и воспользовался, – наиболее явным проявлением стал «сианьский процесс». Однако является ли расширение этого «окна» и/или выдавливание из региона России стратегической целью Китая?
Си Цзиньпин, выступая на саммите в Сиане в мае 2023 г., чётко определил, какая Центральная Азия нужна Китаю: «1) стабильная, 2) процветающая, 3) гармоничная (под «гармонией» в данном случае понимается отсутствие межэтнических конфликтов), 4) взаимосвязанная (т.е. выполняющая функции транспортного моста между Востоком и Западом)». Обращает на себя внимание как приоритетное значение стабильности, так и то, что ни одна из желаемых характеристик недостижима без участия Москвы.
Стабильность в регионе (включая сдерживание межэтнических трений) до сих пор в значительной степени обеспечивается механизмами ОДКБ и военным присутствием России. Развитие торговли и транспортных проектов, учитывая, что Центральная Азия в основном – лишь промежуточное звено с последующим выходом на рынок и транспортную систему России, также находится в прямой взаимосвязи с Россией.
Для России в условиях противостояния с Западом присутствие Китая в ЦАР сопряжено не только с вызовами, но и позитивными эффектами: повышением уровня безопасности в регионе, ростом экономической взаимосвязанности, что ведёт к насыщению российского рынка необходимыми товарами, заполнению ниш, которые могли быть заняты недружественными странами. Влияние Китая, в отличие от западных стран, не грозит смещением конструктивно настроенных к России политических режимов и пересмотром критически важных для нашей страны установок: соблюдения прав русских этнических меньшинств, сохранения позиций русского языка, традиционных морально-нравственных ценностей, исторической памяти о победе во Второй мировой войне.
В интересах России не выдавливание Китая из региона, а формирование с ним взаимовыгодной координации на основе философии Большого евразийского партнёрства и действующих интеграционных форматов.
Автор: Иван Зуенко, доцент кафедры востоковедения, ведущий научный сотрудник Института международных исследований МГИМО МИД России