{"draftJsState":{"blocks":[{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":194,"offset":0,"style":"ITALIC"},{"length":194,"offset":0,"style":"BOLD"}],"text":"Подходы к восприятию Евразии как реально существующей и действующей общности имеют давнюю историю и приобретают особую актуальность в контексте современных глобальных политических трансформаций.","type":"unstyled","key":"f2l7q"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Ещё в 1920–1930-е гг. представители классического евразийства Николай Трубецкой, Пётр Савицкий и другие утверждали, что Россия-Евразия представляет собой самостоятельную культурно-цивилизационную общность, органически объединившую элементы Востока и Запада[1]. Их идеи о «евразийской идеократии» и особом пути России легли в основу интеллектуального течения, которое периодически возрождалось в советское и постсоветское время – от Льва Гумилёва с его концепцией симбиоза «леса и степи» до современных неоевразийцев. Збигнев Бжезинский называл Евразию «шахматной доской», на которой в течение пяти столетий «продолжается битва за мировое господство» между великими державами[2].","type":"unstyled","key":"4dcrv"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"На уровне практической политики с середины 1990-х гг. начинается активное конструирование евразийской интеграции: инициатива Нурсултана Назарбаева о Евразийском союзе (1994), создание ЕврАзЭС (2000), Таможенного союза (2010) и, наконец, Евразийского экономического союза (2015). В последнее десятилетие масштаб амбиций расширяется – выдвигается концепция Большого Евразийского партнёрства, предполагающая сопряжение ЕАЭС с китайской инициативой «Один пояс – один путь», интеграцию форматов ШОС, ОДКБ, БРИКС и формирование на континенте нового полюса многополярного мира.","type":"unstyled","key":"e5tq8"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Сам факт создания институтов экономической интеграции и военно-политического сотрудничества ещё не означает появления общей евразийской идентичности или формирования единого политического актора на международной арене. За пределами узких экспертных и политических кругов «евразийское» самосознание населения остаётся размытым, зато гораздо более очевидными и выявляемыми социологически становятся проявления национальной, религиозной или этнической идентичности либо постсоветской ностальгии. Для Центральной Азии евразийский проект конкурирует с тюркской и исламской идентичностью, для постсоветских европейских стран – с европейским вектором, а китайская инициатива «Один пояс – один путь» предлагает альтернативную модель континентального сотрудничества. Возникает потребность в критическом осмыслении: являются ли многочисленные евразийские проекты отражением объективно существующей общности или же представляют собой дискурсивные конструкции, реализация которых зависит от конкретной расстановки сил в меняющемся мире?","type":"unstyled","key":"1q4dp"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Есть ли Евразия?","type":"header-three","key":"6mcv3"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"«Мой вопрос о том, “существует ли в действительности Индия”, выглядит на первый взгляд абсурдным», – так начинается доклад, который прочитал в 1986 г. американский социолог, основоположник теории мир-системы Иммануил Валлерстайн, выступая на Всемирном социологическом конгрессе в Дели[3]. Социолог сразу уточняет: «Если Индия в действительности существует, откуда мы знаем об этом?» Далее, отвечая на собственный вопрос, Валлерстайн выдвигает три тезиса: 1) Индия является порождением современной мир-системы; 2) досовременная индийская история – изобретение современной Индии; 3) неизвестно, будет ли существовать Индия через двести лет.","type":"unstyled","key":"e6ps8"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":41,"offset":186,"style":"ITALIC"}],"text":"Сегодня мы позволим себе, используя заданную Валлерстайном структурно-символическую рамку, задаться вопросом, не менее значимым в контексте перманентного перехода к многополярному миру: существует ли в действительности Евразия?","type":"unstyled","key":"b2u3n"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Обращение к концепции мир-системного анализа для исследования Евразии обусловлено несколькими методологическими соображениями.","type":"unstyled","key":"8b7hd"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":10,"offset":0,"style":"BOLD"}],"text":"Во-первых, мир-системный подход исходит из конструктивистских оснований: современные нации и государства стали порождениями капиталистической мир-системы, а их исторические нарративы конструируются постфактум для легитимации текущих политических задач. Эта логика в полной мере применима к вопросу о Евразии: если современные государства конструируют свою идентичность через отбор и интерпретацию исторических фактов, то и потенциальная евразийская общность должна была бы пройти тот же путь – от институционального оформления к ретроспективному обоснованию «исконного» существования.","type":"unstyled","key":"ek9gj"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":10,"offset":0,"style":"BOLD"}],"text":"Во-вторых, сам Валлерстайн подчёркивал универсальность предложенного им метода, утверждая, что через эту оптику можно рассматривать любые страны – будь то Пакистан, Англия, Бразилия или Китай. Для Евразии это означает возможность задать те же три вопроса, что и для Индии: существует ли она сейчас как порождение мир-системы? Конструируется ли её прошлое для обоснования настоящего? Что определит её существование в будущем?","type":"unstyled","key":"f1301"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":11,"offset":0,"style":"BOLD"}],"text":"В-третьих, особую актуальность мир-системный анализ приобретает именно в период трансформации самой межгосударственной системы: если в 1986 г. Валлерстайн констатировал её последовательное «укрепление», то сегодня мы, напротив, наблюдаем её «осыпание»[4] и переход к новым формам многополярности. В этих условиях возникает принципиальный вопрос о возможности существования в рамках мир-системы не только модерных национальных государств, но и более крупных политических акторов, в частности, региональных объединений вроде потенциальной Евразии.","type":"unstyled","key":"7ndv"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Рассуждая об актуальном существовании современной Индии как единого целого, Иммануил Валлерстайн предлагает в ходе мысленного эксперимента допустить обратное: что было бы, если бы в период 1750–1850 гг. «англичане колонизировали преимущественно территорию старой Империи Великих Моголов, назвав её Хиндустаном, а французы одновременно заняли бы южные (преимущественно населённые дравидами) регионы нынешней Республики Индия, дав им наименование Дравидия?»[5] Считали бы мы сегодня, что Мадрас (ныне Ченнаи, столица населённого преимущественно дравидами региона Индии) является и «всегда» был исконной частью единой Индии, а сама страна в известные периоды своего существования была раздроблена преимущественно из-за внешних захватов, но в своей сущности, в своей национально-цивилизационной идентичности «всегда» стремилась к единству? Если бы в период раздельного существования Хиндустана и Дравидии они вели друг против друга военные действия, могли бы мы интерпретировать их в нормативных рамках «общеиндийского» ирредентизма и/или сквозь призму национально-освободительного движения? Или мы считали бы эти войны, с позиций политического реализма от Фукидида до Миршаймера, лишь традиционными для всякого «обычного» государства методами расширения собственного могущества за счёт соседей методом военной силы?","type":"unstyled","key":"8pkjh"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":8,"offset":87,"style":"ITALIC"}],"text":"Переходя к интересующей нас Евразии, мы могли бы выдвинуть тезис, что её существование возможно по следующей причине: опираясь на древнегреческие представления о географии, мы исходим из наличия Европы и Азии как частей света, которые в некоторой части сходятся (Урал) и таким образом могут концептуализироваться как в принципе, в своей сущности, единое целое (особенно учитывая небольшую, чисто символическую высоту собственно Уральских гор). Древнегреческие историки дают достаточно чёткие указания относительно западной оконечности Европы и ойкумены в целом (Геракловы столпы, то есть нынешний Гибралтар), а вот «золотая, дремотная Азия» терялась у них где-то в неизвестных землях восхода солнца – то ли в районе Инда, то ли за Гангом.","type":"unstyled","key":"8phuu"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Иммануил Валлерстайн указывает на политический парадокс обратного течения истории: в рамках построения современными государствами своих исторических нарративов именно «настоящее определяет прошлое», а «то, что случилось в отдалённом прошлом, всегда является следствием того, что произошло в недавнем прошлом»[6]. Более того, «по мере удаления во времени, истинность “прошлого” становится всё более и более неоспоримой»[7]. Раннесоветский историк Михаил Покровский учил, что история как санкционированная государством дисциплина есть всего лишь «политика, опрокинутая в прошлое»[8]. Позднее, в предвоенные годы такой подход к гуманитарному знанию был объявлен вредным, а собственно марксистско-ленинские идеи классовой борьбы в интерпретации прошлого стали заменяться национально-государственническими, с подчёркиванием народной солидарности в защите и укреплении страны перед лицом перманентной внешней агрессии. В рамках принятых сегодня конструктивистских моделей считается, что через унификацию языка и культуры населения, общие законы, систему образования, бюрократии и обороны модерные государства строят современные нации, а не наоборот[9].","type":"unstyled","key":"58eom"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Первый из тезисов Валлерстайна – Индия является порождением современной мир-системы – базируется именно на конструктивистских основаниях. Современный мир «предполагает существование некой политической надстройки из суверенных государств, связанных и узаконенных межгосударственной системой»[10]. Иными словами, если вы существуете в рамках современной капиталистической мир-системы, вы должны представлять собой стандартную «вестфальскую» единицу, с чёткими границами, структурированными финансово-экономическими процессами, властной вертикалью, суверенитетом и монополией на насилие.","type":"unstyled","key":"2vpks"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":141,"offset":0,"style":"ITALIC"}],"text":"<>\n Вы не можете быть ничем иным, здесь само бытие в рамках мир-системы определяет форму и содержание объектов – национальных государств.\n <>","type":"unstyled","key":"bbpq3"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"«В течение последних пятисот лет происходило последовательное упрочение самого каркаса межгосударственной системы, – говорит Валлерстайн. – [М]ы постепенно двигались в сторону всё более “крепких” государств, сковываемых объятиями и всё более “крепкой” межгосударственной системой»[11].","type":"unstyled","key":"eqfes"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Остаются ли сказанные в 1986 г. слова актуальными через сорок лет? В рамках процессов глобализации национальные государства не потеряли своей центральности, как порой предсказывалось[12], и по-прежнему являются принципиальными акторами международной системы. Сама система как таковая на сегодняшний день вовсе не демонстрирует укрепления – здесь, напротив, больше подойдёт метафора «осыпания»[13] или, используя более оптимистичную модель, трудной трансформации в некоторую новую форму многополярности. В этой связи встаёт вопрос о роли или, для начала, хотя бы о наличии Евразии как единого актора/полюса/стороны в рамках процесса глобального обновления. Для того чтобы рассматривать Евразию как политического актора, требуется наличие у неё общих политических элементов, определяющих её целостность. Также необходима и единая идентичность – чёткая артикуляция «мы» для обитателей Евразии.","type":"unstyled","key":"c09ot"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Говоря об Индии, Валлерстайн указывает, что её нынешние границы стали в значительной степени результатом работы внешних колонизаторов XVIII–XIX веков, к которым, однако, постепенно подключалась собственно коренная интеллигенция со своими проектами национального строительства.","type":"unstyled","key":"723m6"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":217,"offset":0,"style":"ITALIC"}],"text":"<>\n Евразия же не создавалась внешними по отношению к ней силами, а «внутренне» сегодня состоит из модерных государств с разнообразными этническими и культурными группами, политическими и экономическими системами.\n <>","type":"unstyled","key":"ugjd"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Хотя религиозные, классовые или, что бы под этим ни подразумевалось, цивилизационные идентичности способны играть значимую роль в жизни сообществ, базовым объектом лояльности в современном мире является национальный и/или государственный. В рамках политически существующих национальных государств формируются группы, объединённые идеями об общем происхождении, общей культуре и судьбе. Принципиальна не историческая достоверность основополагающих национальных мифов, но актуальное наличие государства – или, по крайней мере, идеи государства, – с которым можно связывать практическую реализацию национального единства.","type":"unstyled","key":"bf8st"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Применяя цепь предыдущих рассуждений к Евразии, мы можем задать следующий вопрос: существуют ли люди, которые в качестве своего самоопределения/идентичности указывают Евразию? Согласно данным опроса ВЦИОМ от 2023 г.[14], 65 процентов респондентов (против 45 процентов в 2007 г.) выбрали следующий вариант ответа на вопрос о «месте России в Европе и мире»: «Россия не является в полной мере европейской страной. Это особая евразийская цивилизация, и в будущем центр её интересов будет смещаться на Восток». В этом закрытом ответе присутствует как минимум пять разных утверждений: 1) Россия – это европейская страна, 2) европейскость России не полна, 3) Россия – это особая цивилизация, 4) особая цивилизация России называется евразийской, 5) в будущем центр интересов России будет смещаться на Восток. Если опрашивающие не задают уточняющих вопросов, остаётся неясным, с каким(и) из пяти независимых тезисов согласны 65 процентов респондентов. «Не совсем европейскими» при желании можно назвать все посткоммунистические страны Центральной и Восточной Европы, а в период диктатуры Салазара даже в колониальной Португалии продвигалась идея об особой «лузитанской» цивилизации. Мысль о смещении центра тяжести мировой экономики в сторону Азии в настоящее время является общим местом и никак не связана с евразийской, европейской, американской или азиатской идентичностью отвечающих. Также обратим внимание на парадоксальную ситуацию: несмотря на стабильное и возрастающее присутствие «Евразии» в официальном и академическом дискурсе, российские социологические организации – помимо ВЦИОМ – не проявляют интереса к соответствующей проблематике.","type":"unstyled","key":"eg1tj"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":138,"offset":0,"style":"ITALIC"}],"text":"<>\n За пределами России концепция «Евразии» практически не воспринимается как самостоятельная культурная или цивилизационная ценность.\n <>","type":"unstyled","key":"bis5m"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Так, для Центральной Азии это либо удобный бренд (Казахстан)[15], либо вопрос экономической целесообразности, но цивилизационная идентичность региона дрейфует скорее в сторону тюркского мира или ислама[16]. В Киргизии опросы фиксируют высокий уровень информированности о ЕАЭС, но одновременно – заметный скепсис относительно политического измерения интеграции и отсутствие артикулированной «евразийской» идентичности за пределами экспертных групп[17]. В целом для Центральной Азии не характерна однолинейность идентичности или внешнеполитической направленности. На этом пространстве сосуществуют российский Евразийский экономический союз, китайская инициатива «Один пояс – один путь» и турецкая Организация тюркских государств. Все три интеграционных проекта предлагают схожие образы будущего (новые технологии, цифровизация, инфраструктура), но радикально различаются в отсылках к прошлому. ЕАЭС апеллирует к советскому наследию и постсоветским экономическим связям, китайский проект реанимирует образ Шёлкового пути, а турецкий вектор обращается к концепту Великого Турана и пантюркизму. Ни один из интеграционных проектов не может вытеснить остальные[18].","type":"unstyled","key":"v1cp"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Для европейских постсоветских стран и государств Закавказья «Евразия» – скорее термин для обозначения российской сферы влияния и соответствующих интеграционных процессов, но не образ прошлого или проекция будущего[19]. Граждане, поддерживающие этот вектор, например в Белоруссии, чаще ностальгируют по СССР, чем мыслят собственно новую «евразийскую» идентичность[20]. Если брать евразийскую по своему географическому расположению и по своей истории Турцию, то и там идентификация идёт скорее с тюркским миром и исламом, а не с «евразийским» единством, которое включало бы и восточных славян или христианские нации Закавказья[21].","type":"unstyled","key":"fb29n"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Европейскую цивилизацию в философско‑исторической традиции нередко описывают в динамике: от синтеза классической греческой мысли и римского права к принятию и переосмыслению христианства, а затем – к идейно‑теоретическому комплексу Просвещения, в рамках которого предыдущий опыт развития подвергается новому переосмыслению. «Восточноазиатское» в широком смысле описывается конфуцианской этикой. Существует и некоторый набор ценностей/признаков, соотносимых с «советским»: победа в Великой Отечественной войне и связанные с ней символы, книги, фильмы и взятые оттуда крылатые выражения, поп- и рок-музыка того периода. Что конкретно можно было бы отнести к отличительным собственно евразийским ценностям, остаётся неясным. Показательно, что даже авторы, называющие «евразийскую идентичность… фундаментальной основой евразийского объединения стран в единое содружество»[22], констатируют фактическое отсутствие подобной идентичности при наличии интеграционных процессов.","type":"unstyled","key":"5n1pt"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":9,"offset":980,"style":"ITALIC"}],"text":"Помимо социологического можно говорить и о нормативном способе концептуализации «евразийского». В логике такого подхода «сверху» формируется нормативная рамка, внутри которой с необходимостью существуют некие общности людей/государств/культур, которым произвольно приписывается та или иная идентичность, которая, как глубоко убеждён приписывающий, у них есть – даже если они об этом не знают или активно отказываются от такого определения. Так, крупнейший современный исследователь и популяризатор классического евразийства Рустем Вахитов отмечает, что с точки зрения этого течения «русские являются евроазиатами, но ошибочно считают себя европейцами (т.е. по идентичности – европейцы, а по сути – нет)»[23]. Кто-то из практикующих евразийцев, в свою очередь, может настаивать на том, что социологически наблюдаемое отнесение значительной части российских респондентов собственной страны к «отдельной евразийской цивилизации» является прямым указанием на то, что они имеют в виду именно ту Евразию, о которой говорят и евразийцы.","type":"unstyled","key":"d4vhi"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":4,"offset":122,"style":"ITALIC"}],"text":"Проблема с нормативным подходом состоит главным образом в том, что всякая идентичность в своей основе предполагает именно самоидентификацию индивида с некоторой группой и, соответственно, принятие самой группой этого индивида в качестве «одного из нас». При отсутствии эмпирически определяемой группы «евразийцы» (помимо политических активистов) разговоры об этом представляются проявлением излишнего волюнтаризма. Реалистичным было бы считать евразийскую идентичность проектом будущего с некоторой возможностью для реализации.","type":"unstyled","key":"9lgag"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Россия внутри Евразии и Россия как Евразия","type":"header-three","key":"3qd3a"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Евразии как государства, в отличие от Индии, действительно не существует. Существуют, однако, политические, экономические и военные объединения, которые либо включают в своё название слово «Евразия» (Евразийский экономический союз), либо фактически объединяющие в своём составе государства, находящиеся в Азии и в Европе (ШОС, ОДКБ). Китайский проект «Один пояс – один путь» тоже можно назвать географически евразийским. Наиболее продвинутым по глубине институционализации остаётся ЕАЭС, однако даже там устойчивость интеграции оказывается во многом производной от внешних санкционных шоков. Аналитики отмечают рекордный рост товарооборота и уровня торговой интегрированности стран – участниц ЕАЭС в 2022–2023 гг. и одновременно подчёркивают, что «усиление торговли… происходило как за счёт импортозамещения на уровне Союза, так и за счёт реэкспорта санкционной продукции»[24]. При этом «без интенсификации промышленной кооперации сохранение достигнутых темпов роста товарооборота невозможно»[25].","type":"unstyled","key":"f0pmq"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"В Концепциях внешней политики России 2013[26] и 2016[27] гг. слово «Евразия» в разных формах употребляется восемь и шесть раз соответственно. В документе от 2023 г.[28] – уже 24. Россия рассматривается в последней Концепции как «самобытное государство-цивилизация», «обширная евразийская и евро-тихоокеанская держава», а составляющая её «культурно-цивилизационную общность» именуется Русским миром. Евразия в документе обозначается либо в полном смысле географически, либо как территория, в рамках которой существует Евразийский экономический союз и в перспективе может возникнуть Большое Евразийское партнёрство. Европа в Концепции фигурирует как совокупность «народов и государств европейской части Евразии», а современный мир – как переходящий к «более справедливому, многополярному» устройству[29].","type":"unstyled","key":"fgms4"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":4,"offset":625,"style":"ITALIC"},{"length":10,"offset":632,"style":"ITALIC"},{"length":10,"offset":632,"style":"BOLD"}],"text":"Наличествуют также и научные и исследовательские центры, связанные с Евразией. Так, можно привести в пример Центр российских и евразийских исследований Гарвардского университета (Центр Дэвиса), Центр Россия/Евразия Французского института международных отношений, программу «Центр Евразия» Атлантического cовета, Институт Гарримана Колумбийского университета по изучению России, Евразии и Восточной Европы, Центр восточноевропейских и евразийских исследований университета Саутгемптона, Евразийский научно-исследовательский институт в Казахстане. Последний ставит своими исследовательскими целями «Евразийское пространство и (sic! – Прим. авт.) тюркоязычные страны»[30], остальные же пишут о России, Украине, Белоруссии, Молдавии, странах Центральной Азии и Закавказья. Таким образом, Евразия здесь понимается не в широком географическом смысле, а (за вычетом стран Балтии) как синоним постсоветских республик.","type":"unstyled","key":"65rau"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Существуют, действительно, расширительные и узкие трактовки Евразии. Так, согласно Большой советской энциклопедии[31], Евразия –материк, состоящий из двух частей света – Европы и Азии. Русские авторы-евразийцы межвоенного периода, однако, дают термину иную трактовку. Пётр Савицкий и Николай Трубецкой определяли Евразию как своеобычную культурно-географическую общность, в центре которой находится Россия, сама являющаяся местом органического слияния европейских и азиатских начал. Принципиальным этническим субстратом, по Савицкому, в этом регионе являются великороссы, а границы Евразии в целом совпадают с границами Российской империи[32]. Согласно Трубецкому, ту «многонародную нацию», которую строили в СССР, следует «называть евразийской, а её территорию – Евразией»[33].","type":"unstyled","key":"d04di"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Георгий Вернадский указывал на отсутствие «естественных границ» между «европейской» и «азиатской» Россией, из чего делал вывод, что «нет двух Россий – “Европейской” и “Азиатской”. Есть только одна Россия – Евразийская, или Россия-Евразия»[34].","type":"unstyled","key":"fah6p"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Лев Гумилёв рассматривал Евразию в рамках динамики взаимодействия Руси и великой степи, осёдлых и кочевых народов, собственно славян и тюрок, вместе образующих сложный симбиоз «леса» и «степи»[35]. В исторической России ордынско-постордынского периода, согласно Гумилёву, уже невозможно вычленить отдельные «западные», идущие от Киевской Руси, и «восточные», ордынские элементы без того, чтобы не разрушить её органически сложившуюся идентичность.","type":"unstyled","key":"7ns48"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Наконец, согласно Александру Дугину, Россия есть «вместилище евразийского откровения, евразийского духа, евразийской жизни и евразийской плоти»[36], а евразийство как идеология есть «религиозное служение России»[37]. Иными словами, и классические, и современные евразийцы отождествляют Евразию с исторической Россией. И Россия, и независимые государства, в прошлом входившие в состав Российской империи или СССР, существуют, поэтому и ответ на изначально заданный в статье вопрос в рамках суждений евразийских идеологов был бы, безусловно, положительным.","type":"unstyled","key":"7sk35"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":233,"offset":0,"style":"ITALIC"}],"text":"<>\n Если же мы воспринимаем Евразию не идеологически, а в более конвенциональном смысле – как географический материк, то приходится констатировать, что в качестве единого политического субъекта этот материк сегодня не существует.\n <>","type":"unstyled","key":"avutn"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Была ли Евразия?","type":"header-three","key":"7gave"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":10,"offset":261,"style":"ITALIC"}],"text":"Второй тезис Иммануила Валлерстайна состоит в том, что домодерная история Индии есть изобретение Индии современной. Этот конструктивистский тезис не ставит под сомнение события, династии, культуры и традиции, на протяжении веков и тысячелетий существовавшие на территории, сегодня занимаемой суверенным государством Индия (Бхарат). Вместе с тем «группировка этих утверждений в тот или иной интерпретативный нарратив не возникает сама по себе», ведь нельзя просто «собрать “факты” и получить “историю”»[38].","type":"unstyled","key":"3erl6"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Выстраивая своё повествование, историки «пытаются отразить некоторые статистические параметры какого-то, обычно не уточняемого, периода времени»[39]: с незапамятных времён жители такой-то страны славятся тем-то или же, будучи окружёнными врагами (или горами), они выработали в себе воинственные черты характера или, наоборот, великое дружелюбие. Обрисовывая в 1994 г. некоторые контуры евразийской интеграции, первый президент Казахстана Нурсултан Назарбаев говорил, в частности, что республики бывшего СССР «историей и судьбой подготовлены к единому сообществу»[40]. По мнению Назарбаева, всем республикам «присущи одни формы и механизмы связей и управления, общий менталитет, многое другое»[41]. Назарбаев считал, что в деле интеграции этих стран «стержнем может стать именно Россия»[42].","type":"unstyled","key":"diucn"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":15,"offset":512,"style":"ITALIC"}],"text":"«Индийская культура есть то, что мы все коллективно утверждаем о ней»[43], – подчёркивает Валлерстайн конвенциональный характер всякой национальной культуры. Если мы через тридцать или пятьдесят лет изменим своё представление об Индии, то индийская культура «фактически» изменится и в наших представлениях о её далёком прошлом, не только о современности. Относительную отсталость Китая в XIX и первой половине XX века некоторые связывали с его «конфуцианской» культурой, а сегодня подъём Китая объясняют, исходя из той же самой культуры[44].","type":"unstyled","key":"44g9s"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":11,"offset":993,"style":"ITALIC"},{"length":11,"offset":1230,"style":"ITALIC"},{"length":10,"offset":1257,"style":"ITALIC"},{"length":10,"offset":1257,"style":"BOLD"}],"text":"Мы имеем некоторое представление об индийской культуре, но можно ли говорить о культуре евразийской? Является ли евразийская культура комбинацией культур народов, населяющих всю Европу и всю Азию, или это какая-то «выжимка», нормативная рамка? Если мы считаем религию основой культуры и/или цивилизации, то географическую Евразию невозможно определить через христианство, ислам и буддизм, которые, будучи мировыми религиями, сегодня исповедуются также и во всех остальных частях света в той или иной комбинации. Если соотносить культуру и/или цивилизацию с ценностями, то, например, официально сформулированный список традиционных духовно-нравственных ценностей России[45] включает в себя широкий набор понятий – от либеральных прав и свобод человека, достоинства и гражданственности до коллективизма и консервативных исторической памяти и преемственности поколений. Среди этих вполне универсальных – в рамках либеральных, консервативных или левых дискурсов – ценностей трудно выделить что-то определённо русское/российское за исключением, конечно, идеи «единства народов России». Здесь необходимо иметь в виду, что современные представления о национальной традиции и соответствующих ценностях исторически «формируются в процессе изобретения (курсив мой. – Прим. авт.) традиции, то есть достаточно произвольного отбора и переформатирования тех элементов прошлого и исторических сюжетов, которые кажутся наиболее подходящими для создания идеологем и мифов на злобу дня»[46].","type":"unstyled","key":"2cde"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Следует указать и на крайне широкое ценностное разнообразие внутри географической Евразии. Уже на религиозно‑нормативном уровне индуизм, ислам и различные варианты христианства предлагают принципиально разные представления о допустимости насилия, статусе семьи и сексуальности. Исламский мир и Индия существенно более религиозны, чем Россия, а многие религиозные практики Китая (народные культы, синкретические формы буддизма и даосизма) могут даже не восприниматься в России или в исламском мире как собственно религия в строгом богословском смысле. Не менее различаются и политико‑правовые установки: от либерально‑демократических режимов с акцентом на индивидуальные права в западноевропейской части континента до нелиберальных моделей, опирающихся на риторику коллективной безопасности и культурного суверенитета, в ряде государств постсоветского пространства и Азии. Даже если «сузить» Евразию до постсоветского пространства, мы увидим существенные расхождения на пути от Западной Украины через Россию к Центральной Азии. В этих условиях говорить об относительно гомогенной «евразийской культуре» значит отрицать очевидную неоднородность ценностных режимов внутри континента.","type":"unstyled","key":"6i06l"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Современные представления об индийской культуре, которая каким-то образом формировалась в разные периоды, в том числе и в диалоге и конфронтации с колонистами и другими культурами, фиксируются в государственных программах. Сегодня уже правительство независимой Индии становится «создателем» истории страны, вместе с ним этим занимаются поэты, историки, политики, социологи, публичные интеллектуалы. Их теоретико-прикладная активность воздействует на миллионы и миллионы индийских граждан. Валлерстайн даже говорит, что если значительное число граждан страны вдруг обратится в буддизм, «то тема последовательной непрерывной роли индийского буддизма будет опять неожиданно возникать в качестве общей интерпретативной нити индийской истории»[47].","type":"unstyled","key":"aqenc"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":259,"offset":0,"style":"ITALIC"}],"text":"<>\n Построение единого исторического нарратива может составлять проблему даже в рамках одной страны (особенно при наличии различных этнорелигиозных, классовых, идеологический групп), тем более сложно осуществить подобное для группы независимых государств.\n <>","type":"unstyled","key":"cdian"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Так, министр просвещения РФ Сергей Кравцов указывает на трудности при выработке «единых подходов к трактовке единого исторического прошлого» России и стран СНГ, учитывая наличие у последних тенденции к критической трактовке этого совместного прошлого[48]. Вместе с тем министр отмечает, что «мы вместе строим единое образовательное культурное и ментальное пространство, а вместе с этим и будущее континента Евразия»[49]. Фундамент для общего будущего создаётся через позитивную реинтерпретацию прошлого силами государственных образовательных институтов. Здесь преградой становится сама логика независимого государства: фактически имеющаяся (скажем, случившаяся в 1991 г.) независимость «толкает» страну к такой трактовке собственной истории, которая доказывала бы необходимость, неизбежность актуальной независимости на основе существовавших «всегда» (или достаточно долгое время) национально-освободительных тенденций. И наоборот, всякое указание на «исконные» традиции добрососедства и исторически гармоничные и взаимоуважительные связи между странами/народами/культурами при попытках построить единый евразийский нарратив предполагает игнорирование или затушёвывание истории войн, вражды, непонимания и недоверия.","type":"unstyled","key":"cpe37"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Будет ли Евразия?","type":"header-three","key":"5ild6"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Третий тезис Иммануила Валлерстайна: если сегодня Индия существует как суверенное государство, это ничего не говорит о её будущем. В данный исторический момент мы толкуем прошлое, исходя из текущих политических задач, будь то сохранение территориальной целостности государства или укрепление межэтнических или межстрановых отношений. Прошлое не может ничего «возразить» на наши трактовки – мотивированный на получение конкретного ответа вопрошающий с высокой вероятностью найдёт в прошлом подтверждение своей гипотезы. Из сегодняшнего дня легко контролировать прошлое, но будущее, вопреки Оруэллу, контролируемо в гораздо меньшей степени. Сегодня мы что-то планируем, строим, а завтра появляются новые, непредсказуемые силы, которые сметают все наши наработки. Даже конкретный социум никогда не развивается в соответствии с планом – что уж и говорить о международных отношениях внутри географической Евразии и вне её. На уровне мир-системы это означает, что даже укоренившиеся государства и региональные блоки не обладают гарантией долгосрочного существования; тем более это справедливо для ещё только проектируемых объединений, к числу которых относится и потенциальная «Евразия».","type":"unstyled","key":"9i4p1"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Сегодняшняя мир-система имеет своим базовым элементом национальное государство. Теория многополярного мира предполагает возможность существования в качестве полюсов как отдельных держав, так и межстрановых объединений. В рамках цивилизационного подхода многополярность описывается как движение от западноцентричной глобализации к «формированию множества цивилизационных платформ (можно их также называть центрами силы или “полюсами”) и далее – к взаимодействию и интеграции между ними»[50]. Возникают «новые центры мирового развития», которые «ищут в многополярности возможность сохранить суверенитет и социокультурную идентичность и гармонично развиваться – в соответствии со своими традициями и с опорой на национальные интересы и чаяния народов»[51]. Однако эта картина, предлагающая гармоничное взаимодействие «цивилизационных платформ», мало говорит о том, какие именно политические и социальные конфликты предстоит преодолеть для превращения географической Евразии в такой полюс. Переход государственных союзов в устойчивые центры силы требует сочетания институциональной плотности, экономической взаимозависимости и разделяемой идентичности – именно тех компонентов, которые в случае Евразии пока заданы скорее нормативно, чем эмпирически.","type":"unstyled","key":"ngd9"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"В условиях «осыпающейся» межгосударственной системы евразийский проект сталкивается сразу с несколькими структурными ограничениями.","type":"unstyled","key":"c688j"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":10,"offset":0,"style":"BOLD"}],"text":"Во‑первых, он не обладает монополией на интеграцию даже в своей «зоне притяжения»: в Центральной Азии проект ЕАЭС конкурирует с китайской и турецкой повесткой.","type":"unstyled","key":"23uut"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":10,"offset":0,"style":"BOLD"}],"text":"Во‑вторых, экономическое ядро потенциальной Евразии по‑прежнему во многом опирается на экспорт сырьевых и полуфабрикатных товаров, хотя в структуре внешней торговли России и стран ЕАЭС в последние годы устойчиво растёт доля несырьевого неэнергетического экспорта[52].","type":"unstyled","key":"5em8r"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":10,"offset":0,"style":"BOLD"}],"text":"В‑третьих, евразийский проект не предлагает населению большинства «евразийских» стран позитивной идентичности, отличной от национальной, тюркской, исламской, европейской, русской или уходящей советской.","type":"unstyled","key":"920j2"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Между тем в российских внешнеполитических документах и экспертном дискурсе продолжается разработка концепции Большого Евразийского партнёрства как рамочного проекта будущей архитектуры региона. В одной из недавних работ на эту тему подчёркивается, что «несущей конструкцией» потенциального партнёрства остаются Россия, Индия и Китай, а центральной институциональной площадкой – Шанхайская организация сотрудничества, при благоприятных раскладах способная стать «наиболее подходящей рамкой для Евразии»[53].","type":"unstyled","key":"dqkk8"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Здесь мы могли бы говорить об амбициозном проекте «интегрированной Евразии», где программы, уже существующие на соответствующей территории, при необходимых условиях могли бы трансформироваться в относительно автономный евразийский центр, обладающий более плотным общим полем хозяйствования, инфраструктурной связанностью и координируемой архитектурой безопасности. Однако даже в этом сценарии едва ли стоит ожидать появления единой «евразийской цивилизационной идентичности»: скорее можно говорить о временной коалиции разнородных держав, объединённых частичным совпадением интересов и общим недовольством прежней западноцентричной конфигурацией глобального порядка. Вхождение или невхождение того или иного географически евразийского государства в получившуюся политическую конструкцию уже будут объяснять не только потребностями текущего момента, но и – постфактум – общей историей, близкой культурой, единой цивилизацией.","type":"unstyled","key":"t2fc"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Индия, пишет Валлерстайн, в определённой перспективе «может оказаться неким переходным или не очень важным понятием. Или оно может быть, наоборот, в значительной степени усилено в качестве обозначения устойчивой “цивилизации”»[54]. Так и Евразия может либо пойти путём консолидации, либо сузиться до собственно России и некоторых постсоветских государств (чья евразийская или иная идентичность окажется лишь производной от текущих отношений с Москвой, Пекином, Брюсселем или Вашингтоном), либо вообще распасться на отдельные и чуждые друг другу Европу и Азию.","type":"unstyled","key":"47k0l"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":11,"offset":1084,"style":"ITALIC"}],"text":"«Индия [пока] существует, по крайней мере в тот момент, когда я пишу этот текст»[55], – так завершает Иммануил Валлерстайн свою статью в 1986 года. Существует ли Евразия сегодня, в 2026 г., когда автор пишет эти строки? В настоящий момент Евразия остаётся зоной наложения и конкуренции интеграционных проектов, где отдельные государства могут периодически пересматривать обязательства и «переключаться» между различными внешними опорами, а сам термин «Евразия» сохраняет преимущественно дискурсивный характер. В такой перспективе уместнее говорить не о заранее заданной логике «евразийской цивилизации», толкающей страны региона ко всё более углублённой интеграции, а о том, как конкретная конфигурация сил в мир-системе в каждый данный момент позволяет или не позволяет оформиться очередному проекту под названием «Евразия». Евразия сегодня выступает, скорее, как набор возможных сценариев и конкурирующих политических проектов, чем как устоявшийся полюс многополярного мира. Новый мировой порядок только формируется. Возможно, внутри него сформируется и Евразия. Пока же существуют перспективы Евразии.","type":"unstyled","key":"bjfnc"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":152,"offset":0,"style":"ITALIC"},{"length":6,"offset":0,"style":"BOLD"}],"text":"Автор: Станислав Бышок, кандидат политических наук, научный сотрудник кафедры истории и теории политики факультета политологии МГУ имени М.В. Ломоносова","type":"unstyled","key":"1vl8k"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[{"key":0,"length":1,"offset":0}],"inlineStyleRanges":[],"text":" ","type":"unstyled","key":"3es4b"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[{"key":0,"length":341,"offset":0}],"inlineStyleRanges":[],"text":" Коридоры возможностей и рисков\n Дмитрий Ефременко, Сергей Караганов, Илья Козылов\n Безопасность, процветание и глобальное влияние России возможно закрепить тем, что средоточие государственной власти, людские и материальные потоки, новые отрасли производства и культурные инициативы сместятся в северную часть Центральной Евразии.\n Подробнее","type":"unstyled","key":"11uq4"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[{"key":0,"length":1,"offset":0}],"inlineStyleRanges":[],"text":" ","type":"unstyled","key":"3hca"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[{"key":1,"length":1,"offset":0}],"inlineStyleRanges":[],"text":" ","type":"unstyled","key":"bj3t7"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"","type":"marker","key":"NRFJLERIvX3zbpubzwAM"}],"entityMap":{"0":{"data":{"href":"https://globalaffairs.ru/articles/koridory-efremenko-karaganov-kozylov/","url":"https://globalaffairs.ru/articles/koridory-efremenko-karaganov-kozylov/"},"mutability":"MUTABLE","type":"LINK"},"1":{"data":{"href":"https://globalaffairs.ru/articles/koridory-efremenko-karaganov-kozylov/","url":"https://globalaffairs.ru/articles/koridory-efremenko-karaganov-kozylov/"},"mutability":"MUTABLE","type":"LINK"}}},"mentions":[]}