«История не повторяется, но рифмуется». Американские политики часто цитируют это меткое наблюдение Марка Твена – «первого по-настоящему американского писателя»[1], проницательного исследователя национального характера соотечественников и ироничного рассказчика историй из жизни американского Юга второй половины XIX века.
Жизнь самого писателя получилась не такой ироничной: он тяжело пережил смерть жены и трёх из четырёх своих детей и эволюционировал в своём мировоззрении от солдата армии Конфедерации[2] до критика рабовладения. На закате дней Марк Твен перестал скрывать, что всё меньше любит и понимает «эту жалкую жизнь, бессмысленную вселенную», и всё больше критиковал соотечественников за их отношение к себе, к другим и к собственной истории.
Отношение американцев к истории и правда, скорее, утилитарное. Она нужна, например, чтобы сравнивать действующего президента с предшественником: в каком состоянии один принял страну и в каком передает её другому. Или когда требуется оценить политического деятеля на каком-то историческом отрезке. Тогда говорят, к примеру, о «самом непопулярном президенте со времён Трумэна» или о «первом президенте за столько-то лет, который не начал войн». Или чтобы сравнивать, насколько современное поколение политиков отступило от заветов отцов-основателей, либо, наоборот, следует им. А ещё когда страна сталкивается с острым кризисом и важно вспомнить, что она делала в похожей ситуации много десятилетий назад.
<>
Возможно, подобное отношение к прошлому объясняется тем, что США – государство по историческим меркам молодое и способность к «историческому мышлению» там ещё не успела вызреть. А может, потому, что Америка создавалась «с чистого листа» как экспериментальный проект: отцы-основатели были уверены, что творят нечто ранее невиданное, уникальное, исключительное.
<>
Усвоенные ими в трудах классиков уроки истории и трагический опыт предыдущих республик – особенно Рима – формировали осознание, что «Америке отпущен испытательный срок», в течение которого она должна найти способы избежать аналогичной судьбы. Свою же миссию они видели следующим образом: сконструировать Америку так, чтобы она как можно дольше держалась на плаву, пока потомки будут продолжать собственные экспериментальные поиски[3]. Российский историк-американист Иван Курилла[4] замечает, что Америка создавалась как «страна без прошлого», сразу устремлённая в будущее: с претензией на универсальное наследие предыдущего опыта европейских государств, но на совершенно новых принципах[5].
История Соединённых Штатов как единого государства ведёт начало с провозглашения независимости от Британии в 1776 году. История Америки как социально-культурного и политического явления началась гораздо раньше[6]. Но даже эти 250 лет существования, на протяжении которых Америка по-разному примерялась к вовлечению в дела мира и продвижению своих интересов, позволяют увидеть ключевые закономерности и движущие силы этого явления. Одна их часть может быть дистиллирована из анализа циклов американской истории. Вторая – из школ-традиций американской политики.
Цикличность – важный атрибут исторического процесса. Она характеризуется сменой «длинных волн» в экономической и общественной жизни государства. Одни исследователи в основе смены этих «волн» видели экономические факторы – способы производства, динамику цен на товары и сырьё, торговую политику и смену технологических укладов[7]. Другие – изменения массовых настроений – от приверженности общезначимым ценностям до частных интересов. Третьи – «переключение настроений» от интровертных к экстравертным и связанную с этим переменчивости приоритетов[8]. Четвёртые считают, что в основе «длинных циклов» американской политики лежат «высокие» периоды развития демократии, когда происходит расширение политических прав граждан и усиление их участия в государственном управлении[9]. Наконец, есть мнение, что подобная цикличность определяется ротацией жёстких и мягких способов миссионерства Америки во внешней политике, когда друг друга сменяют насильственное насаждение американских идеалов и культивирование определённого набора ценностей, закрепление норм и формирование институтов[10]. Все эти аналитические подходы не исключают один другого. Напротив, каждый предлагает собственное объяснение происходящих в политике и обществе процессов, а все вместе обеспечивают эффект «полного погружения» в явление под названием «Америка».
* * *
В 1831 г. Алексис де Токвиль, наследник известной аристократической семьи и будущий министр иностранных дел Франции, отправился в Новый Свет. Он стремился составить собственное представление об «идеальном демократическом устройстве», первым и полным воплощением которого ему виделись Соединённые Штаты. Французский интеллектуал прожил в Америке почти год, много ездил по стране и общался с местными жителями. Результатом этого опыта стал двухтомник «Демократия в Америке» – настольная книга для всех, кто изучает историю и социологию США. В многообразии высказанных Токвилем идей и наблюдений о жизни молодой Америки обращают на себя внимание изменения в американском обществе, о которых автор пишет в первом и втором томах[11]. В первой книге он восхищённо говорит о гражданском активизме американцев и их ориентации на служение общественным интересам: «[если бы американцы] были вынуждены заниматься лишь своими собственными делами, их жизнь наполовину потеряла бы смысл, казалась бы им пустой, и они чувствовали бы себя очень несчастными»[12]. Однако во втором томе французский мыслитель акцентирует другой образ американца – захваченного личными интересами: «[американца] трудно заставить бросить свои дела и действовать в интересах будущего всего государства»[13].
Отмеченные Токвилем векторы устремлений американцев побудили известного историка Артура Шлезингера-младшего сформулировать собственное видение, как он выразился, «приливов» и «отливов» американской истории. Разделяя идею о маятниковом движении Америки от общественных интересов к частным, и наоборот, природу такого движения Шлезингер видел в том, что долгие усилия по обслуживанию общественных интересов утомляют индивидов и общество: «Способность нации к выполнению политических обязательств, требующих от неё высокого напряжения, ограничена. Природа требует передышки. Люди неспособны более заставлять себя продолжать героические усилия. Они жаждут погрузиться в свои личные житейские дела. Издёрганные постоянными боевыми призывами, истощённые непрерывной общенациональной активностью, разочарованные полученными результатами, они стремятся к освобождению от взятых обетов, передышке для отдыха и восстановления сил. Так сходят на нет публичные акции, страсти, идеализм и реформы. Общественные реформы передаются на попечение невидимой руки рынка»[14].
По мнению Шлезингера, ключевые вехи американской истории знаменовали окончание одного цикла и начало другого: политика Теодора Рузвельта и Вудро Вильсона в начале ХХ века, «Новый курс» Франклина Делано Рузвельта в 1930-е гг. и «Справедливый курс» Гарри Трумэна, «Новые горизонты» Джона Кеннеди в 1960-е и «Великое общество» Линдона Джонсона сменялись Великой депрессией и президентством Дуайта Эйзенхауэра, а социальный подъём в 1960-х гг. привёл в конце 1970-х к неоконсервативной революции Рональда Рейгана[15].
Аналогичным образом Шлезингер выявлял циклы идеализма и прагматизма, [гражданского] активизма и консерватизма[16]. Каждый такой цикл формировал вектор и характер политического развития Америки на десятилетия вперёд. В основе же всех циклов, по мнению историка, находился конфликт двух импульсов: прагматично-консервативного и идеалистско-реформистского. Эти импульсы сменяют друг друга, в результате чего периоды социальных и политических изменений в Америке чередуются с периодами консолидации и политической реакции[17].
Отечественные историки-американисты Владимир Печатнов и Владимир Согрин имеют похожее видение цикличности истории Америки. Они подчёркивают важность «прорывных» периодов развития американской демократии. Они, как правило, сопровождались массовыми движениями социального протеста, понуждающими политическую элиту к уступкам в проведении назревших реформ. Этот процесс обычно шёл параллельно со значительной перегруппировкой электората и всей политической элиты в ходе «критических выборов». В результате возникает новая устойчивая коалиция большинства, которая определяет вектор социально-экономического и политического развития страны на долгие годы. Таким образом, противоречия между новой повесткой и отжившей политикой снимаются не посредством радикальных насильственных потрясений, а через выборы и проведение реформ – процесс, который некоторые американские политологи даже называют «функциональным эквивалентом революций»[18].
Ещё один историк и политолог, американец Франк Клингберг, впервые представил в 1952 г. свою теорию «реалистического идеализма» (realistic idealism). Он назвал её «теоретической ориентацией» поведения США в мире и на её основе выдвинул гипотезу о трёх больших циклах американской политики[19].
Первый – он называл его «циклом активности» – рассматривает внешнюю политику США через диаду «ритмов-настроений» – интроверсия и экстраверсия. Анализируя события американской истории и решения конкретных администраций, Клингберг приходит к выводу, что Америка периодически впадает в «интровертное настроение» – это когда страна отчуждается от участия в международной жизни. Длится такой ритм в среднем 21 год. Его сменяет «экстравертное настроение», когда Америка, напротив, чрезвычайно увлечена происходящим за пределами её границ. Этот ритм длится чуть дольше – двадцать семь лет.
Клингберг также посчитал, что к середине 1990-х гг. Соединённые Штаты столкнулись в своей истории с пятью ключевыми вызовами свободе и процветанию: «британская тирания и европейское вмешательство» (конец XVIII – начало XIX века), индустриализация и экономическая модернизация (конец XIX – начало XX века), угроза фашизма и коммунизма (первая половина XX века), запущенная войной во Вьетнаме социальная нестабильность в самой Америке (вторая половина XX века).
<>
Каждый из этих вызовов, по его мнению, зарождался при начале «интровертной» фазы, а его разрешение приходилось на «экстравертную»: доктрина Монро, Гражданская война, Первая мировая война, разрядка с Советским Союзом и исчезновение главного противника с политической карты мира.
<>
Второй цикл – «культурно-политическое развитие»[20]. На этом уровне ритмы более продолжительные и пока в истории Америки их было всего два: первый длился с 1729 по 1871 г., второй, по мнению автора, начался с 1871 г. и должен был окончиться где-то в 2014 году. Этот второй цикл включает три периода, соответствующих гегелевской интерпретации мировой истории[21]. Первый – рационалистический «период Просвещения», когда Америка развивает новые идеи: «демократический национализм» в 1729–1776 гг. и сочетание «демократического интернационализма, индустриализации и социального обеспечения» в 1871–1918 годах. Второй период – борьба между конкурирующими идеологиями: революционеры против «старого режима» в 1776–1824 гг. и демократии против фашизма/коммунизма в 1917–1967 годах. Третий период – идеалистическая консолидация победившей идеологии: образование демократических национальных государств в 1824–1871 гг., и «мировой интернационализм» с растущей зависимостью от международных институтов в 1967–2014 годах.
Наконец, третью орбиту циклов, по которой американская история вращается одновременно с двумя предыдущими, Клингберг именует «внутренним политическим циклом», он состоит из двух компонентов. Первый – цикл сменяемости либерализма-консерватизма. Как и у Шлезингера, этот цикл повторяется в американской истории каждые тридцать лет с 1765-го до 1900 г. и каждые пятнадцать лет в XX веке. По этой логике, начавшаяся в конце 1980-х – начале 1990-х «либеральная фаза» уступила «консервативной». Второй компонент – цикл «свобода-союз», совпадающий, по логике Клингберга, с циклом «интроверсия-экстраверсия». Так, в период «интроверсии» приоритетом становится обеспечение индивидуальной безопасности и прав, что является отличительной чертой цикла «свобода». В «экстравертный» же период акцент смещается на более тесное сотрудничество и формирование международных организаций, что укладывается в принципы цикла «союз».
В начале 1990-х гг. ещё один свежий взгляд на цикличность американской истории предложили популяризаторы истории Уильям Штраус и Нейл Хоув[22]. Изучая различные поколения американцев, которые они определяли «как людей определённой возрастной группы, выросших в одинаковых исторических условиях и имеющих схожий набор ценностей и убеждений», Штраус и Хоув пришли к выводу о повторяющихся моделях поведения в истории США (и вообще всей человеческой цивилизации) при смене поколений[23]. Согласно их теории, история состоит из циклов продолжительностью 80–100 лет, каждый из которых, в свою очередь, состоит из четырёх периодов («превращений»), по 20–22 года каждый: Подъём, Пробуждение, Спад, Кризис.
Подъём наступает после очередного Кризиса: институты укрепляются, общество в основной массе переходит от индивидуализма к достижению целей совместными усилиями. Хуже всех в этом периоде тем, кто не включился в «общественное движение», но вынужден мириться с установленными для всех правилами. Примером Подъёма в США, по мнению Штрауса-Хоува, можно считать временной отрезок после Второй мировой войны, который закончился убийством Джона Кеннеди в ноябре 1963 года.
Второе «превращение» – Пробуждение – период, когда индивидуальные свободы берут реванш у общественных институтов. Достигнув сытости в период Подъёма, граждане начинают тяготиться дисциплиной и государственным контролем и стремятся вернуть себе «индивидуальность». Очевидным примером является т.н. революция сознания в США со второй половины 1960-х гг. до начала второго президентского срока Рональда Рейгана в 1984 году.
За Пробуждением, согласно теории Штрауса-Хоува, следует Спад. В этот период общество разобщено и не настроено на совместное спасение нации, повсюду триумф индивидуализма. На момент изложения своей теории в середине 1990-х гг. авторы полагали, что Америка пребывает именно в таком состоянии с конца 1980-х и оно продлится до конца 2000-х годов.
Наконец, четвёртый период – Кризис. Бедственное состояние институтов приводит к их окончательной деградации, но одновременно и даёт шанс на их обновление «для выживания нации»[24]. Власти тоже получают необходимую встряску, граждане начинают воспринимать себя как членов более крупной группы, а культура меняется (и её меняют) в интересах служения обществу – начинается новый Подъём. Так, кризис, начавшийся в Америке с краха биржи в 1929 г., завершился успешным для Соединённых Штатов окончанием Второй мировой войны.
Каждое из четырёх «превращений» задаёт новое настроение и тип поведения, которые Штраус и Хоув назвали «сезонами истории» и уподобляли временам года.
<>
Всего по этой методе они выявили 26 «превращений» за семь циклов англо-американской истории с 1435 г. до второй половины 1990-х годов.
<>
Конструкт Штрауса-Хоува был, скорее, творческой, чем научной теорией, хотя сами авторы признавались, что вдохновлялись идеями цикличности истории – «длинными циклами» войны Арнольда Тойнби и Куинси Райта и экономики Николая Кондратьева, двухчастными циклами политики Артура Шлезингера-младшего и (геополитическими) циклами лидерства в мировой политике Джорджа Модельски.
Теория Штрауса-Хоува, в свою очередь, подвигла современного футуролога Питера Лейдена на разработку собственного креативного подхода к американской истории. Он опирается на анализ всё тех же длинных – в среднем около восьмидесяти лет – циклов, в основе которых видит технологические сдвиги. Политические потрясения важны, но они выступают, скорее, одновременно фоном и «ставкой в игре». По мнению Лейдена, происходящее в Америке сегодня по значимости и «преобразующему эффекту» напоминает события Войны за независимость (1775‒1783), Гражданской войны (1861‒1865) и периода Великой депрессии и окончания Второй мировой войны (1929‒1945) – между этими вехами проходило как раз по восемь десятилетий.
<>
В каждом из этих периодов старые системы, долгое время служившие Америке, начинали деградировать и требовали «реновации», а в обществе обострялись дискуссии о моделях будущего развития страны. Всё это могло длиться до четверти века. Но одновременно с этим зарождались основы нового роста, вызванного, прежде всего, появлением новых технологий. А эти технологии – по цепочке – стимулировали преобразования в экономике и общественном устройстве.
<>
Благодаря этой объяснительной конструкции происходящее сегодня в США не представляется Лейдену чем-то катастрофическим. Он считает, что, несмотря на отсутствие у Дональда Трампа «внятного плана по строительству чего-то нового», страна находится лишь в начале 25-летнего цикла подъёма, обещающего экономический рост и новую эпоху изобилия. Три предыдущих «перерождения» Америки были во многом стимулированы крупными технологическими прорывами: промышленная революция на основе механизации и использовании водной энергии при Джордже Вашингтоне; эпоха паровых двигателей и железных дорог во времена Авраама Линкольна[25]; развитие нефтяной промышленности, автомобилей и массового производства при Франклине Рузвельте. Теперь, считает Лейден, сохранить мировое доминирование – и даже больше – «переизобрести американскую цивилизацию» – позволят три ключевые технологии: искусственный интеллект («открывает эпоху разумных машин» и позволит людям делать то, что раньше бы казалось «чистой магией»), технологии чистой энергии (переход от энергетики на ископаемом топливе к энергетике, производимой «технологическими средствами») и биоинженерия (революционные способы создания и модификации живых существ).
Оптимизм футуролога, возможно, не лишён смысла. Однако и сам он признаёт, что развитие «американской цивилизации» в её нынешнем виде стало возможно благодаря шести системным изобретениям эпохи Просвещения (1680–1800): механические машины, энергия угля, индустриальное производство, финансовый капитализм, национальные государства и представительная демократия. Иными словами, лишь часть из основ Америки связана с технологиями, в то время как другие части – с устройством экономики и политического управления. Фокусируясь на технологиях как спасательном круге для американской цивилизации, сам Лейден, кажется, упускает из виду, насколько американцы отошли от веры в собственные идеалы и своих же стандартов государственного управления.
Схематизация циклов американской истории помогает понять, из чего сложена американская действительность и что с ней будет дальше. Но есть и другой способ вывести «теорию Америки». Яркий интеллектуал современности и ярый сторонник трансатлантизма Уолтер Рассел Мид полагает, что для этого нужно сформулировать идейные школы американской политики. По этой части он предложил, пожалуй, самую обсуждаемую классификацию таких «школ-традиций»: гамильтонианцы, вильсонианцы, джефферсонианцы и джексонианцы[26].
Гамильтонианцы, говорит Мид, рассматривают мир как один большой рынок, а главной целью международной политики Америки видят укрепление её позиций на этом рынке. Они со скепсисом смотрят на способности человека к совершенствованию и не очень верят, что можно хоть как-то улучшить его природу. Но когда речь заходит о развитии торговли, поддерживающих её институтов, правил и выгод, которые можно из этого извлечь, – гамильтонианцы становятся оптимистами. Для них бизнес – одновременно и смысл внешней политики государства, и источник таких «сопутствующих выгод», как мир и стабильность.
Вторая школа-традиция, джефферсонианская, появилась примерно в одно время с гамильтоновской как оппозиция им. Джефферсонианцы убеждены: сердце американской политики – демократия как самостоятельное явление, а не побочный продукт торговых отношений между странами. В отличие от гамильтонианцев, приверженцы джефферсоновской школы верят в совершенствование личности и не верят в институты (особенно торговые), полагая их «развратителями человеческих добродетелей». Из-за этого убеждения джефферсонианцы не питают энтузиазма относительно развития отношений с другими, считают, что важнее возделывать собственный «демократический сад», да и вообще ставят внутренние интересы страны выше международных. Сам Мид называет их «националистами», но в своё время подход джефферсонианцев прозвали «изоляционистским».
Третья школа, джексонианцы, также ориентирована на внутреннее развитие. При этом именно джексонианцы стали идейными вдохновителями некоторых наиболее одиозных позиций Америки по внешнеполитическим сюжетам. Джефферсонианцы склонялись к элитарности, верили, что демократия «передаётся сверху». Джексонианцы же – популисты и считают, что демократия «исходит от самого народа»[27]. В отличие от «робкого национализма» джефферсонианцев, джексонианцы демонстрируют национализм воинственный, «легко возмущающийся». Они щепетильны в вопросах чести, мало беспокоятся об ущемлении прав иностранцев и «других низших сословий», не подпадающих под действие закона. Джексонианцы самые боевитые из четырёх школ: они последовательно поддерживали расходы на оборону и не уклонялись от применения военной силы. Их цель в политике – победа Америки, защита её чести и интересов, а не спасение мира.
Наконец, четвёртая школа – вильсонианская. Подобно джефферсонианцам, высшей ценностью вильсонианцы полагали демократию. Но в отличие от первых, считали, что именно дефицит контактов с внешним миром, а не их развитие, ослабят демократию внутри страны. Они не разделяли «националистического эгоизма» джексонианцев и верили, что создание мирового либерального порядка – в интересах Америки. Однако в отличие от гамильтонианцев, вильсонианцы считали, что такой порядок должен строиться не с позиций торговли и экономики, а с позиций ценностей. Таким образом, чтобы сделать самой себе хорошо, Америка должна была «спасать мир» – в этом вильсонианское представление миссии их страны.
Резюме идейно-политических хитросплетений: гамильтонианцы и вильсонианцы – это, соответственно, консервативные и либеральные интернационалисты, а джексонианцы и джефферсонианцы — консервативные и либеральные националисты. Если посмотреть на эту схему под другим углом, то получится, что гамильтонианцы и джексонианцы – ястребы-интернационалисты и националисты соответственно, а вильсонианцы и джефферсонианцы – голуби-интернационалисты и националисты[28].
Сам автор этой оригинальной «таксономии» считает, что политика Трампа ближе всего к джексонианской школе[29]. Однако любой, даже не очень внимательно следящий за событиями в США, может обнаружить в ней признаки и трёх других. Подобно гамильтонианцам Трамп видит торговлю едва ли не главным смыслом внешней политики, пусть и понимает «формулу успеха» торговой политики немного иначе, чем представители этой школы. Демократия не является главным предметом беспокойства Трампа, как это водилось у джефферсонианцев, но в его попытках сфокусироваться на «собственном доме» и отстраниться от токсичных международных сюжетов просматриваются нотки изоляционизма. Спасать остальной мир тоже вряд ли входит в планы республиканской администрации, стремящейся из всего извлечь выгоду. Однако попытки представить Америку лидером и защитником нового правоконсервативного движения имеют целью мобилизовать аналогичные идейные течения в политике других стран для борьбы с леволиберальной идеологией.
Предложенная Уолтером Расселом Мидом классификация не идеальна. Она излишне упрощает некоторые сюжеты и не лишена идеологической заданности: Мид очень не любит Трампа, поэтому республиканцы для него – «ястребы», а демократы – «голуби». И все же такая схематизация полезна для понимания системы координат «Америки политической». Обращает на себя внимание, что все указанные Мидом традиции сформировались в США до XX века. По этой логике, всё, что происходит с Америкой сегодня и может происходить завтра, сама Америка уже переживала, а мир уже видел. Просто сегодня новое поколение землян смотрит ремейки американской истории в исполнении нового поколения американцев – отсюда первые удивляются «беспрецедентности» происходящего, а вторые «изобретают велосипед», с которого уже падали. И всё же «история не повторяется, но рифмуется». А значит, то, что мы наблюдаем, – пока только эскиз портрета будущего Америки, завершить который предстоит современникам.
Автор: Максим Сучков, кандидат политических наук, директор Института международных исследований МГИМО МИД России
Представленный текст – адаптированный фрагмент книги автора «Пост-Америка: как и почему меняются США», которая в ближайшее время выходит в издательстве АСТ. Публикуется в журнальной редакции.