Приближалось время «пойти на дело». Но Олеська по-прежнему не испытывала по этому поводу никаких особых эмоций. Ни страха, ни радости.
- Катька сегодня спрашивала, не оставляла ли она у меня ключи! – весело сообщила ей Марина, едва закрыв за близнецами дверь. Она и не думала скрывать своей радости по поводу того, как удачно всё у них складывается. – Но я ей сказала, что нет! Представляю, как ей достанется от родителей!..
- А если она всё-таки догадается? – чуть нахмурила брови Олеська, кажется, впервые почувствовав хоть какие-то сомнения и колебания.
- Не догадается! – твёрдо заверила её Маринка. – Да, кстати, я совсем забыла сказать тебе сразу!.. Я вчера переговорила с Катькой, Светкой и Элкой! Они все согласны быть в нашей банде! Теперь будут придумывать какие-нибудь преступления, потому что я сказала им, что иначе мы их к себе не возьмём!
- А ты рассказала им про ключи? – спросила Олеська, - просто так, чтобы поддержать разговор.
- Ага! – кивнула Маринка. – Светка тоже хотела пойти сегодня вместе с нами, но у неё мамаша сейчас дома, и она её никуда не отпустила! Но так даже лучше для нас с тобой! – быстро добавила Маринка и хитро подмигнула. – Больше нам с тобой достанется!
Олеська в ответ тоже согласно кивнула. Снова чисто автоматически. Похоже, в тот день она просто на какое-то время утратила способность соображать самостоятельно.
К слову следует тут отметить, что это был первый и, пожалуй, единственный случай в Олеськиной жизни, когда она так явно и неожиданно поддалась чужому влиянию. Ни до, ни уж, тем более, после этого события уговорить её сделать нечто такое, чего не захотела бы она сама, было просто невозможно. При её непреклонном и несгибаемом характере, которым она втайне от всех – даже от мамы – так гордилась, такое немыслимо было даже представить себе. Но тогда, в тот день… Олеськины мыслительные способности, похоже, словно полностью отключились на какое-то время, и она зачем-то пошла на поводу у одноклассницы, попросту не отдавая, очевидно, себе отчёта в том, что вообще она собирается сделать.
После этого короткого диалога они обе вышли из Маринкиной квартиры и спустились на два этажа ниже.
- Вот здесь!.. – почему-то пошептала Марина, кивая на одну из квартир и вынимая ключи из кармана.
- Давай всё-таки позвоним на всякий случай! – весьма предупредительно предложила она. – А вдруг у них кто-то есть дома!..
Олеська по-прежнему лишь кивала в ответ, будучи готова, похоже, согласиться сейчас с чем угодно. Она всё ещё совершенно ничего не чувствовала и словно не осознавала реальности происходящего. Она как будто наблюдала за ними обеими откуда-то со стороны…
В пустой квартире трелью залился звонок, но, как и следовало ожидать, никто не поспешил открыть им дверь. Да в этом и не было ничего удивительного, ведь родители, по всей видимости, были на работе, а сами близняшки ушли в музыкальную школу. Правда, как потом выяснилось, начинающим преступницам просто очень сильно повезло на этот раз. Обычно как раз примерно в это время отец близняшек, работавший где-то поблизости, имел обыкновение приходить домой на обед. Но в тот день он по какой-то причине, - видимо, просто благодаря счастливой, для юных воришек, разумеется, случайности, - изменил своим привычкам и перекусил где-то в другом месте.
Вот это была бы картина, - если бы он, как всегда, пришёл домой на обед и застукал бы их в своей собственной квартире!.. Но тогда девочки об этом ещё даже и не подозревали…
Выждав ещё ровно минуту, Марина решительно вставила ключ в замок и открыла дверь.
Они вошли в квартиру. Ни секунды не колеблясь, Марина, с проворством истинной квартирной воровки, начала шуровать по тумбочкам, выдвигать ящики столов и распихивать по карманам всё, что ей приглядывалось. А вот Олеська так и застыла на месте около входной двери, как соляной столп. Прохладный полумрак чужой квартиры, наконец-то, оказал на неё отрезвляющее воздействие, и она вдруг словно очнулась от какой-то странной зачарованной спячки. И до неё впервые со всей очевидностью дошло то, что именно они совершили. И при осознании этого Олеська буквально окаменела от ужаса.
Причём, в это полуобморочное состояние её привёл даже не только и не столько страх перед тем, что их могут поймать на месте преступления и сурово наказать за содеянное, а именно ужас при одной только мысли о том, что она, Олеся Комарова, в жизни своей не взявшая ничего чужого без спросу, забралась в чужую квартиру в отсутствие хозяев и собирается их ограбить…
- Ну, что ты стоишь?.. – деловито торопила её Марина. Её собственные карманы были уже битком набиты, и складывать награбленное ей было уже просто некуда. – Давай быстрее! Тут ещё много всего осталось! Бери всё, что хочешь!
Но Олеська, почти полностью парализованная внезапно охватившим её диким ужасом, сумела лишь покачать головой и с трудом выдавила из себя:
- Мне ничего не надо.
- Ну, как знаешь!.. Тогда зачем же ты вообще пошла со мной, если не собиралась ничего брать? – как бы между прочим удивилась Марина.
Как раз этот самый вопрос Олеська и сама упорно задавала себе последние несколько минут и не могла найти на него ответа…
Марина в последний раз огляделась по сторонам и, убедившись, что больше ей при всём её желании ничего не унести, деловито скомандовала:
- Ну, тогда пошли отсюда!..
Они вышли из квартиры и аккуратно заперли за собой дверь.
Дома у Марины они ещё раз как следует рассмотрели свою добычу. Точнее, рассматривала её, разумеется, одна только Марина, а Олеська по-прежнему стояла, почти не дыша, глядя на всё это разнообразие невидящим взглядом, и с ужасом думала о том, что же с ними теперь будет…
Нет, она прекрасно понимала, что в тюрьму их, естественно, не посадят, - на тот момент им обеим не было ещё и десяти лет. Так что этого-то как раз она и не боялась. Но стоило Олеське только подумать о том, что теперь все их знакомые узнают, что они – воровки, и ей становилось по-настоящему дурно. Скоро, совсем скоро всем будет известно о том, что они залезли в чужую квартиру и ограбили её… И именно это было для неё во всей этой ситуации самым ужасным, - жуткое осознание того, что теперь все узнают правду о ней и поймут, что она, Олеська Комарова, вся такая честная, такая чересчур правильная, столько лет изображавшая из себя принципиальную и порядочную, на самом деле всего лишь самая обычная заурядная преступница…
- Что-то мы с тобой мало всего наворовали!.. – прервала её смятенные мысли Марина. Недовольно прищурившись, она ещё раз окинула взглядом добычу, а потом совершенно хладнокровно предложила. – Давай сходим ещё раз!
- Нет, я больше туда не пойду! – поспешно оборвала её Олеська. Одна только мысль об этом, казалось, была способна теперь свести её с ума.
- Струсила, да?.. – понимающе усмехнулась Маринка, сгребая все награбленные сокровища в свой школьный портфель. – Возьму с собой и покажу девчонкам, что мы с тобой наворовали! А ты сама-то почему ничего не взяла?
- Мне ничего не надо, - монотонно повторила Олеся, как заезженная пластинка, и добавила так же невыразительно. – Знаешь, я, пожалуй, пойду домой!
- Ну, иди! – равнодушно пожав плечами, согласилась Марина. Она, казалось, была ничуть не опечалена подавленным состоянием собственной подельницы, хотя оно, наверняка, должно было бросаться в глаза, несмотря на все попытки Олеськи скрыть свои смятённые чувства. А возможно, поглощённая своими собственными новыми ощущениями, она попросту не заметила ничего странного и даже и не заподозрила, что с одноклассницей происходит нечто ужасное.
- Только, смотри, никому не проболтайся! – напоследок предупредила Марина.
Олеська в тот момент смогла лишь вымучено кивнуть в ответ.
Больше всего, признаться честно, её удивляла именно Маринкина непоколебимая уверенность и спокойствие. Одноклассница, явно, была всем довольна и абсолютно счастлива. И уж, тем более, она, похоже, вообще не испытывала ни малейших угрызений совести, - в то время, как Олеська уже готова была руки на себя наложить, потому что действительно не представляла, как ей вообще жить теперь дальше с таким грехом на совести…
Олеська не помнила, как добралась до дома. До начала уроков оставалось ещё часа полтора, и всё это время она, не в силах делать ничего другого, просто ходила по квартире из угла в угол. Она думала. Но, увы, действительно умных мыслей в её голове на тот момент было не так уж много.
Правда, уже тогда Олеська твёрдо решила попытаться всё исправить. Только вот она пока ещё не знала, как именно можно это сделать. И её на тот момент не особенно беспокоил даже тот очевидный факт, что, признавшись в содеянном, она тем самым подставит ещё и Маринку, которая, вроде как, поверила в неё, - а теперь выяснится, что она в ней так жестоко ошиблась!.. Но Олеське сейчас всё уже было совершенно безразлично. И она хотела только лишь одного: побыстрее рассказать обо всём маме, - чтобы, в первую очередь, очистить свою собственную совесть, - и вернуть награбленное законным хозяевам до того, как они сами хватятся пропавших вещей.
По дороге в школу Олеська встретила свою бывшую подругу Иру Лебедеву, с которой она, несмотря на глубоко укоренившуюся обиду, всё ещё старалась внешне поддерживать хорошие отношения, и, не в силах сдержаться, обо всём ей рассказала. И почему-то, даже несмотря на то, что сама Олеська тоже непосредственно участвовала в этой краже, - может быть, отчасти, как раз потому, что лично она ничего не взяла, - Ира посчитала виноватой во всём именно Маринку. Для Олеськи это было прямо как живительный бальзам на рану, и, понадеявшись, что все остальные подумают точно так же, она немного воспрянула духом.
Решение было принято. Окончательное и бесповоротное. И ни обсуждению, ни обжалованию оно не подлежало.
Придя в школу, Олеся сразу же подошла к своей «банде», рассматривающей украденные сувениры, и честно сказала, что вечером во всём признается маме. Она пыталась хоть таким образом поступить честно по отношению к Марине, - насколько это, конечно же, вообще было возможно в подобной ситуации. Но почему-то эти Олеськины слова Марину нисколько не напугали, - более того, они её даже, похоже, ни капли не удивили и ничуть не огорчили. Олеське даже показалось, что она словно уже заранее ожидала от своей несуразной подельницы чего-то подобного, и поэтому даже и не попыталась ни запугивать её, ни уговаривать хранить молчание. А впрочем, из этого всё равно ничего не вышло бы, и, возможно, она догадывалась об этом.
Уже позже Олеська предположила, что, просто в силу Марининого юного возраста, до неё тоже в тот момент, возможно, не дошёл ещё весь смысл того, что они с дуру совершили на пару, и именно поэтому она и не опасалась особенно ни разоблачения, ни наказания.