Знаете, есть вещи, о которых невозможно молчать. Которые сидят внутри занозой и требуют выхода. Я долго копила это в себе, а теперь, видно, пришло время рассказать всё как есть. Без прикрас, без этой дурацкой жалости, которую на меня вешают все кому не лень.
Меня зовут Мария Петровна. Мне 67 лет. И я — мать. Мать десятерых детей-инвалидов. Так меня называют в газетах, по телевизору и в очереди в поликлинике. «Героиня», «святая женщина», «подвижница». А я каждый раз сжимаю зубы, чтобы не закричать: да какая я к черту святая? Я просто бабка, которая слишком поздно поняла, что произошло на самом деле.
Но давайте по порядку. Иначе вы ничего не поймете.
Шесть лет назад я потеряла последнего сына. Третьего. Сережу сбила машина прямо на пешеходном переходе, возле его собственного дома. До этого, годом раньше, не стало среднего — Лешка, мой Лешка, красавец, подорвался в командировке, в какой-то горячей точке, куда его, инженера, понесло по работе. А за два года до того... Коля, старшенький. Простуда, врачи проморгали пневмонию, и всё — три дня, и нет человека.
Трое сыновей. Трое. Моя кровь, моя плоть, моя гордость. Я их одна растила, между прочим. Мужа своего похоронила рано, ему и тридцати не было — сердце. Так что я знаю, что такое тянуть лямку. Знаю, как это — не спать ночами, недоедать, откладывать копейки на ботинки. Но я справилась. Я их выучила, вывела в люди, на ноги поставила. А они ушли. Все трое. Оставили меня одну в пустой двухкомнатной хрущевке, где каждый угол кричит их голосами.
Я думала, что хуже уже не бывает. Думала, что жизнь кончена, осталось только дотянуть как-то, перебирая четки воспоминаний. Но судьба, она стерва еще та. Она любит подкинуть испытание, когда ты уже лежишь лицом в грязи и не хочешь вставать.
Первой я нашла Аллочку.
Это было в детском доме, куда я пошла волонтером. Знаете, зачем старухи идут в волонтеры? От тоски. От пустоты в груди, которую ничем не заполнить. Я принесла яблок, хотела почитать детям сказки, отвлечься от собственной боли. Меня провели по группам, а потом зачем-то завели в изолятор. Там, в углу на кровати, сидела девочка. Лет пяти, худющая, с прозрачными руками и такими глазами... Господи, я эти глаза узнала бы из тысячи. Это были Колины глаза. Моего старшего сына.
У меня подкосились ноги. Я села прямо на пол, потому что не могла стоять. Спросила воспитательницу: «Как ее зовут?» Та говорит: «Алла. Алла Николаевна». Николаевна. По отцу — Николаевна. А моего старшего сына, я же вам говорила, звали Николай.
Я тогда не стала ничего выяснять. Просто оформила опеку. Забрала её. Привела домой, искупала, накормила, уложила в свою постель. И только когда она уснула, я нашла в интернете статью о гибели моего сына и прочитала между строк то, что раньше не замечала. У Коли осталась дочь. От женщины, с которой он развелся за год до смерти. Бывшая невестка, стерва, забрала ребенка и уехала в неизвестном направлении. А потом, видно, надоело, сдала девочку в приют. Аллочка оказалась там с диагнозом — отказ ножек. Врачи говорили, что это последствия родовой травмы, которую никто вовремя не лечил.
И тут меня прорвало. Я вдруг поняла: а что, если не одна Аллочка? У меня же трое сыновей было. Трое! У них ведь наверняка были дети, о которых они мне не рассказывали? Мужики, они же такие — любовницы, случайные связи, а то и жены, с которыми не успели познакомить...
Я наняла частного детектива. Продала бабкины серьги, которые берегла на черный день. И начался ад.
Детектив копал три года. Три года я жила как на иголках, ждала вестей, боялась и надеялась одновременно. И знаете что? Он нашел. Всех. Десятерых. Десять моих внуков, разбросанных по детским домам, интернатам, приютам от Москвы до Владивостока.
Десять. Вы только вдумайтесь в эту цифру.
У Сережи, младшего, оказалось аж пятеро! От разных женщин, представляете? И все с инвалидностью. У одного ДЦП, у другого порок сердца, у третьей глухота. Эти женщины, матери, побросали их как котят, как ненужный хлам, как только поняли, что ребенок «неполноценный». А Сережа уже не мог заступиться, не мог заставить их платить алименты, не мог даже узнать о существовании этих детей — он уже лежал в могиле.
У Лешки нашлось трое. У Коли — двое, считая Аллочку.
Я объездила всю страну. Я ходила по инстанциям, стояла на коленях перед чиновниками, писала письма президенту, продавала всё, что можно было продать. Я забирала их по одному. Оформляла опеку, усыновление, тащила в свою двухкомнатную квартиру, где уже негде было повернуться.
Соседи сначала офигели. Потом начали жаловаться. Кто-то вызвал полицию, мол, шум, антисанитария. Кто-то настрочил донос в опеку, что я использую детский труд. А одна, помню, бабка с третьего этажа орала на весь двор: «Да она бизнес на инвалидах делает! Пенсии на них получает, пособия! Сама не работает, а дети на нее пашут!»
Я не спорила. Я просто молчала. Потому что сказать правду я не могла. Не имела права.
Видите ли, в чем дело... Мои невестки, эти женщины, что родили моих внуков, они же не просто так их бросили. Они сделали это, потому что боялись. Боялись меня. Знали, что я рано или поздно начну искать. А если бы я нашла детей раньше, чем они успели бы... скрыться... то всё пошло бы по-другому.
Я не хочу вдаваться в подробности, но смерти моих сыновей... они не были случайностью. Не все, по крайней мере. Коля, старший, он же здоровый был как бык. Откуда пневмония? Откуда? А Сережу сбила машина, и водитель скрылся, его так и не нашли. А Лешка... Лешка вообще не должен был ехать в ту командировку, его отправили приказом, хотя он отказывался.
Я не говорю, что это они, матери моих внуков. Нет. Я ничего не говорю. Просто... просто так совпало. И теперь я воспитываю десятерых детей. Днем и ночью. Без выходных и отпусков. И каждый раз, глядя на них, я вижу своих сыновей. В каждом жесте, в каждой улыбке, в каждом упрямом взгляде.
Павлик, тот, что без руки, он вылитый Лешка в детстве. Такой же задиристый, такой же неунывающий. Он сам вызвался дрова колоть, когда мы переехали в частный дом. Я не заставляла. Он сказал: «Ба, я мужик в доме, я должен». И колет. Одной рукой. А вы говорите — рабство.
Аллочка моя, Колина дочка, она ходить начала! Врачи сказали, что это чудо. А это не чудо. Это любовь. Она просто поверила, что может, и пошла. Сначала с поддержкой, потом сама. Сейчас бегает так, что не догонишь.
Их десять. И я люблю каждого так, как любила их отцов. До умопомрачения, до дрожи в коленях, до сердечных приступов. Они — моя жизнь. Моя боль. Моя радость. Моя кара и моё спасение.
А правду о том, как именно погибли мои сыновья и кто за этим стоял... Я, наверное, унесу с собой в могилу. Потому что детям этого знать не нужно. Им нужно знать другое: что они любимы. Что они нужны. Что у них есть дом и бабка, которая за них любому глотку перегрызет.
Так что пусть приходят проверки. Пусть пишут доносы. Пусть вызывают полицию. Мне скрывать нечего. Я не святая, я просто бабка, которая слишком поздно поняла, что семью нужно собирать по кусочкам, пока эти кусочки не разлетелись навсегда.
Я собрала. Всех десятерых. И теперь мы вместе. А остальное... остальное не важно.
Знаете, что я поняла за эти шесть лет? Что подвиг — это не когда ты героически идешь на смерть. Подвиг — это когда ты каждый день встаешь в шесть утра, чтобы сварить кашу на десятерых, когда ты ночами сидишь с больным, когда ты идешь в опеку и улыбаешься, хотя внутри всё кипит от несправедливости. Подвиг — это просто жить ради тех, кто без тебя не выживет.
И я живу. Ради них. Ради Коли, Леши и Сережи, которые смотрят на меня с небес глазами своих детей.
А вы говорите — бизнес...