В подвальном окошке сгустилась тьма. Петербургская ночь была не просто темной – она была тяжелой, мокрой, давила на плечи свинцом. Игнат, мужчина за сорок, вздрогнул от сквозняка и поднялся с нар. Кость ныла. Та самая, отсутствующая. Фантомная боль – врачи говорят, это нервы. А Игнат знал – это память. Память о том, что осталось там, под Севастополем, вместе с молодостью и верой в справедливость.
Он накинул шинель, прихватил лестницу и длинный шест с гасилкой. В комнате было холодно, но на улице – смертельно.
– Зачем гасить-то? – пробормотал он в пустоту. – Люди идут. Кому-то свет нужен.
Но приказ есть приказ. Керосин берегут. Казна считает копейки, пока люди бродят во мраке.
Игнат вышел на улицу. Гороховая спала. Только редкие извозчики стучали копытами по брусчатке, развозя загулявших господ. Игнат шел медленно, методично. Шестьдесят фонарей на участке. Зажечь, погасить, починить. Работа для одного человека, а рук у него была одна. Вторая заканчивалась обрубком ниже локтя, скрытым под плотным кожаным чехлом. К чехлу крепился крюк – им он цеплялся за перекладины лестницы. Им же, если понадобится, мог и отбиться.
Вспоминалось нечасто. Но ночью, в тишине, приходило. Ему тогда тридцать было. Крепостной, выкупленный собственным телом. На Кавказе шашкой махал, в Крыму пули ловил. Когда шрапнель ударила, он не закричал. Упал рядом прапорщик, молодой совсем, зеленый. Нога раздроблена, кровь хлещет. Игнат подхватил его здоровой рукой, поволок к лазарету. Врач, Пирогов, говорят, чудеса творил. Но времени не хватило. Руку Игната отложили в сторону – «не жилец», а офицеру стали спасать.
– Ему жить, – сказал тогда Игнат. – Он дворянин.
Выжил оба. Игнат получил Георгия. Прапорщик, очнувшись, забрал его с собой в столицу. Выхлопотал пенсию. Сто пятьдесят рублей в год. Для бывшего холопа – состояние. Но Игнат не смог сидеть сложа руки. Чужой хлеб горчит. Стал фонарщиком.
У одного из столбов он остановился. Возле решетки водостока возилась стая крыс. Пищали, рвали что-то. Игнат топнул ногой.
– Кыш!
Крысы рассыпались. Но одно тело осталось лежать на камнях. Серый комок шерсти. Игнат присел, освещая фонарем. Котенок. Мокрый, дрожащий, едва дышал.
– Живой еще, – прошептал Игнат. – Глупый какой. Не убежал.
Он понимал. Сам такой же. Куда бежать? Одна рука, одна душа. Он расстегнул шинель, сунул котенка за пазуху, ближе к телу. Тот слабо пискнул и затих. Тепло человеческое – лучшее лекарство.
Игнат двинулся дальше. Но ночь не хотела отпускать его просто так. У перекрестка с Садовой он заметил движение. Двое мужиков ковыряли камнями стекло фонаря.
– Эй! – крикнул Игнат. – Оставьте!
Мужики обернулись. Лица темные, пьяные.
– Чего орешь, калека? – усмехнулся один, повыше. – Мешаешь?
– Мне за стекло платить. Своими кровными.
– Деньги есть? – второй полез за голенище. Блеснул нож.
Игнат вздохнул. Не хотели они по-хорошему. Он ловко оперся лестницей о столб, крюком на левой культе зацепил перекладину. Когда первый бросился на него, Игнат резко дернул лестницу на себя. Тот запутался. Второго Игнат встретил ударом правой – тяжелой, набитой работой. Тот охнул и сел на брусчатку.
– Уходите, – тихо сказал Игнат. – Пока целы.
Они ушли. Игнат подобрал выпавшие ножи. У него дома их целая коробка. Трофеи.
Котенок за пазухой зашевелился. Игнат улыбнулся.
– Вот и нас двое. Будем жить.
Возле увеселительного заведения горел свет. Дверь открылась, выпуская густой табачный дым и смех. Вышла женщина, мадам Софья.
– Игнатушка, – позвала она. – Не гаси сегодня. Гости важные. Я заплачу.
Игнат кивнул. Пусть горит. Пусть людям будет светлее.
Из кареты вышел офицер. Полковник. Лицо в шрамах, взгляд тяжелый. Он посмотрел на фонарщика, прищурился.
– Постойте, – голос офицера дрогнул. – Это вы?
Игнат снял картуз.
– Фонарщик Игнат, ваше благородие.
– Севастополь? – офицер сделал шаг вперед. – Прапорщик Волконский. Помните?
Игнат моргнул. Память вернула запах пороха и крови.
– Помню, ваше благородие.
Офицер вдруг обнял его. Крепко, по-братски.
– Я вас искал. Говорили, погибли. А вы...
– Живой, – улыбнулся Игнат. – Вот, котенка спас сегодня.
Офицер рассмеялся, но глаза были мокрые.
– Все такой же. Спаситель.
Он достал бумажник, вынул несколько кредиток.
– Возьмите. Это должок.
– Не надо, – отказался Игнат. – Я работу свою знаю.
– Возьмите, – настаивал офицер. – Не для вас. Для него. – Он кивнул на шинель, где шевелился комок. – И для тех, у кого ничего нет.
Игнат принял деньги. Не для себя. Никогда не брал лишнего.
Ночь кончалась. Игнат вернулся в подвал. Разжег печку, согрел молока для котенка. Тот жадно лакал,мурлыча так громко, что слышно было сквозь шум ветра.
Игнат сидел на табурете, перебирая кредитки. Пятьдесят рублей. Много. Очень много.
– Что делать будем, рыжий? – спросил он котенка.
Тот поднял голову, глядя зелеными глазами.
– Пойдем завтра в приют. Детям отдадим. И в церковь занесем. За тех, кто не вернулся.
Котенок зевнул и уснул на коленях. Игнат гладил его единственной рукой. Боль в культе утихла. Впервые за много лет стало тепло. Не от печки. От внутри.
Он понял простую вещь: свет нужен не тогда, когда солнце светит. Свет нужен тогда, когда вокруг тьма. И не важно, сколько у тебя рук. Важно, сколько у тебя сердца.
Наутро Игнат вышел на улицу. Котенок сидел у него на плече, цепляясь когтями за шинель. Люди оборачивались. Кто-то улыбался, кто-то крестился. Но лихие люди с Сенной площади знали: трогать фонарщика с котом – себе дороже.
Так и ходили они по городу. Два одиночества, ставшие одним целым. Игнат зажигал огни, а котенок грел душу. И пока горели фонари на Гороховой, значит, в этом городе еще была надежда. А пока была надежда – стоило жить. Даже с одной рукой. Даже в самую холодную зиму.