Из воспоминаний Ильи Васильевича Селиванова
Не могу воздержаться, чтоб не рассказать одного случая, который произошел в сенатском столе, в котором я сидел для заседаний.
Поступило из рязанской уголовной палаты дело "о засеченном помещиком Стерлиговым своем дворовом человеке". Не довольствуясь тем, что этого несчастного секли по приказанию Стерлигова, барин вскочил ему с сапогами на спину во время сечения, и топтал его каблуками, от чего тот и умер.
Когда дело поступило, я его видел, оно состояло по крайней мере из 120 или 150 листов. Вместе с делом приехал в Москву сын Стерлигова, конно-пионер в черной шапочке, потому что вследствие удара саблей, голова у него была трепанирована.
Приехав, он разумеется повидался и со столоначальником, и секретарем. Вследствие этого свидания, столоначальник, на другой день объявил нам, его помощникам, что "он чувствует себя что-то нездоровым и чтоб не лежать дома даром, возьмет "стерлиговское дело" с собой, - на дом, пометить в нем места, для написания выписок из дела и пришлет завтра, а меня, как старшего помощника, просил распорядиться "разделить дело по рукам и писать скорее".
Когда на другой день он выслал дело, я увидал, что оно "страшно похудело": из 120 или 150 листов в нем осталось не более 75 или 80.
Да и не мудрено: все показания свидетелей, обвиняющих Стерлигова, были из дела вырезаны и вследствие этого Стерлигов, конечно, был оправдан и решение уголовной палаты, которое, помнится, обвиняло его, было Сенатом отменено, и к концу года, - для того, чтоб в годовом отчете значилось менее "нерешенных дел", так как написать определение по всем решенным делам было некогда, - писались один только верхний лист, да последний, который должны были подписать сенаторы, по карандашу, в середину же вкладывали белую бумагу, иногда полстопы, и старички-сенаторы подписывали, не подозревая как грубо их обманывают.
Еще знал я господина Ивана Александровича Левашова, который не спал всю ночь, а ложился только тогда, когда все встают.
Чтобы не дремать ночью, он держал у себя в спальной кого-нибудь из своих крепостных, и они должны были стоять перед ним всю ночь на ногах: так как перед барином сидеть неприлично.
Это правда, что он их менял, призывая по очереди, - то одного, то другого, только бы не оставаться одному. Рассказывали, что он делал это от страху, а причиною этого страха была "кровавая история", в которой он, бывши еще молодым человеком, принимал участие: рассказывали, что отец его был убит своей женой в сообществе с французом-учителем, с которым она была в нежных отношениях, так что впоследствии вышла за него замуж.
Это случилось тогда, когда дети были еще молоды; когда же они выросли и возмужали, то отплатили непрошенному отчиму тем же, т. е. отправили его в "елисейские" (здесь к праотцам).
Правда ли это - не знаю, знаю только, что все четыре брата Левашовы (?), участвовавшие "в кровавом событии", были какие-то странные: лобызались друг с другом, самым нежными образом, целовали даже друг у друга руки или в плечико, а между тем постоянно судились, так что даже не могли разделиться.
Когда я был уездным судьей, они предлагали мне 250 десятин отличной черноземной земли, или 25 тысяч рублей денег, - только бы я разделил их.
Они не могли между собой сговориться даже в самых мелочах. Не утверждаю справедливости этого, хоть и говорили мне за верное, что деревянный двухэтажный отцовский дом они распилили на трое, так как не могли устроиться так, чтобы он достался в одни руки.
Даже дети Ивана Александровича Левашова, о котором я начал говорить, были какие-то странные. Один, уже женатый, живя в деревне, вместо занятий приказывал зашивать себя в медвежью шкуру и на четвереньках ходил по двору. Дворовые собаки, разумеется, бросались на него и рвали сколько могли и это доставляло ему удовольствие.
С женой, на которой он женился по любви, влюбившись в нее в театре, где он, видав ее только раз, отправился со сватовством, он ссорился двадцать раз на дню и двадцать раз мирился.
И это не дома только, но и в гостях, делавшихся таким образом, невольными свидетелями его семейной жизни, потому что ссоры, происходившие большей частью, от его ревности "к кому только можно", сопровождались или приличными упреками, или приличными лобызаниями с испрашиванием на коленях прощения и всякими подобными действиями, иногда до такой степени приторными, что делалось гадко.
Батюшка его имел множество тяжб, кроме братьев, еще и с соседями, а потому постоянно летал в петербургский Сенат, где дела эти производились.
Все это было далеко прежде устройства железных дорог, что и давало ему повод говорить, что "он живёт не в доме, а в кибитке", так как в этих поездках он проводит большую половину года.
Имел он до несколько тысяч душ крестьян, разбросанных по разным деревням в двух самых хлебородных губерниях России.
- Приеду бывало в деревню, - говорил он, - и высеку старосту.
- За что вы его высечете, - спрашиваю его, - неужели, всякий из них непременно виноват в чем-нибудь?
- Ну, на этот раз может быть и не виноват, но уж наверно мошенничал в мое отсутствие. Пусть зачтет это на будущее время.
Кроме странности не спать по ночам дома, а спать днем всюду, где попало, у Левашова была еще другая странность: ездить по всем похоронам, какие случалось только ему узнавать: богатые ли, бедные - это все равно.
Он входил в церковь, стоял при отпевании, шел затем в дом покойного, отведывал кутьи и потом провожал покойника до последнего жилища. Иван Александрович не разбирал кто был покойник: был ли это какой-нибудь мастеровой или аристократ; ему было все равно, он провожал людей, которых не только никогда не знал, но о которых никогда даже не слыхивал.
Для чего он это делал, это была его тайна, которую он унес с собой в могилу.
Было ли это постоянное "memento mori" (думать о смерти), - чтобы поддерживать в себе христианское смирение, или другое что - не знаю; не могли же ему в самом деле нравиться плач и вопли над покойником, и это каждодневно.
Многие думали, и это всего вероятнее, что его присутствие на похоронах было новым средством "помогать бедным и именно в такие минуты, когда помощь всего необходимее", так как при тесном помещении у мастеровых держать мёртвого негде, а похоронить не на что.