В тот год весна пришла поздно. Ещё в конце апреля снег лежал в низинах, а по ночам землю схватывало морозцем — так что к утру лужи хрустели тонким ледком, как печенье «Юбилейное».
Лена сидела на кухне и смотрела в окно. За стеклом чернел голый сад — яблони, сливы, старая рябина у забора. Ничего не цвело, даже почки только-только начали набухать.
— Мам, а почему бабушка рябину сажала? — спросила из комнаты дочь, Алинка.
Лена вздрогнула. Она и забыла, что девчонка не спит — десятый час, а ей завтра в школу.
— Спи давай, — откликнулась она, но голос предательски дрогнул. — Рябина от сглазу, бабушка говорила.
— А ты веришь?
— Я в кроватку верю. А ну быстро!
Алинка фыркнула, но затихла. Лена прислушалась — вроде сопит ровно, засыпает.
В последние дни со сном вообще было плохо. Снилось такое, что просыпалась в холодном поту, а сердце колотилось, как бешеное. Третьего дня приснилась мать. Стояла в дверях, в том самом ситцевом халате в мелкий цветочек, который Лена после похорон так и не смогла выкинуть — он до сих пор висел в шифоньере, пах нафталином и ещё чем-то неуловимо родным. Мать смотрела и молчала. А потом сказала: «Не пускай их, дочка. Не открывай».
Кого не пускать? Лена тогда проснулась и до утра пролежала с открытыми глазами, прислушиваясь к скрипам старого дома.
Дом этот достался от матери. Деревянный, ещё дедовский, с резными наличниками и покосившимся крыльцом. В девяностые его хотели снести, но мать отстояла. Говорила: «Здесь наш род, Ленка. Здесь каждая половица наших помнит».
Теперь Лена понимала, что она имела в виду.
Она налила себе чаю, села к столу. За окном ветер качнул фонарный столб, и свет заметался по стене, как живой. Лена проследила взглядом за тенью и замерла.
На подоконнике, там, где всегда стояла герань (герань засохла ещё в марте, а выбросить руки не дошли), лежал цветок. Жёлтый, пушистый, совсем свежий — мать-и-мачеха. Такие в апреле появляются на проталинах, только Лена таких не рвала. И вообще в огороде мать-и-мачеха не росла — она за забором, у дороги, вдоль канавы.
Лена моргнула. Цветка не было. Она подошла, провела рукой по подоконнику — сухо, чисто. Только муха билась о стекло с той стороны, глухо и обречённо.
Странно. Мухи в конце апреля? Откуда?
Она открыла форточку, чтобы выпустить насекомое, и тут же воздух дрогнул. Показалось? Нет, определённо — по комнате прошёл ветерок, тёплый, почти летний, и принёс с собой запах. Лена не сразу поняла, что это. А когда поняла — похолодела.
Сырая земля. Лесная подстилка. И ещё — ладан. Именно так пахло в церкви, когда отпевали мать.
Лена захлопнула окно и задвинула щеколду так резко, что чуть не сорвала задвижку. Сердце колотилось где-то в горле.
На часах было без пяти одиннадцать. За окном — ни огонька. Соседи, старики Иван Петрович и Клавдия Степановна, уже спали. Только у них в огороде горел фонарь — тот самый, который включался от движения. Он горел ровным жёлтым светом, хотя ветра не было и ни одна ветка не шелохнулась.
Лена перевела дух. Глупости всё. Нервы. Скоро Вальпургиева ночь, вот и лезет всякое в голову. Мать в эту ночь всегда свечи зажигала и молитвы читала. Лена в детстве думала — чудит старуха. А теперь поймала себя на том, что думает: надо бы свечку поставить. На всякий случай.
Она выключила на кухне свет и пошла в спальню. Проходя мимо комнаты дочери, приоткрыла дверь — Алинка спала, разметав по подушке светлые волосы. Во сне она была похожа на мать Лены — те же пушистые ресницы, тот же разлёт бровей.
Лена прикрыла дверь и вдруг замерла.
Из материной комнаты (Лена её так и называла — материна, хотя прошло уже два года) доносился запах. Тот самый — сырой земли и ладана. И ещё еле уловимо — будто кто-то вздохнул.
Лена толкнула дверь.
В комнате было темно. Луна светила в окно, и в её холодном свете Лена увидела, что на материной кровати, поверх покрывала, лежит ветка — та самая, которой только что не было на подоконнике. Ветка мать-и-мачехи с яркими жёлтыми цветами.
А рядом — след. Будто кто-то маленький, размером с кошку, прошёл по покрывалу и оставил вмятину.
Лена хотела закричать, но голос пропал. Она пятилась, пока не упёрлась спиной в стену, и стояла так, глядя на кровать, где явно никто не спал уже два года.
Где-то далеко залаяла собака. И сразу стихла, будто её оборвали.
А потом Лена услышала шаги. Они шли со стороны кухни — лёгкие, быстрые, совсем нечеловеческие.
Дорогие читатели! Как вам начало? Очень жду ваших комментариев — для меня это лучшая поддержка. Если история затронула за живое, ставьте лайки и подписывайтесь на канал «Жизнь как на ладони». В следующей главе узнаем, что за гостья пожаловала в дом Лены и при чём тут Вальпургиева ночь. Не переключайтесь!