В детстве я очень не любила, когда во время чтения встречалась надпись: "см. на обороте", мне не нравилась эта сухая, казённая директивность и выдëргивание из сюжета книги. Казалось, тебя к чему-то готовят, чтобы ты не пропустил вдруг чего-то важного, как будто и без того ты не перевëрнëшь страницу, где ждëт это важное, а, возможно, страшное. И, в самом деле, ведь никогда не знаешь, куда повернёт дальше автор, что ждёт на следующей странице.
Кроме того, казалась неуместной эта экономия букв, создающая интригу подобия то ли единице измерения, то ли принятому в некоторых кругах обозначению смерти.
см. всегда стоит на обороте
см. не интересен ваш сюжет
см. седьмой печати бледный оттиск
см. вас всех увидит неглиже
И, действительно, смерть всегда ждёт нас на обороте, и в этом нет ничего противоестественного, это нормальный процесс, без которого нет и жизни. Вернее, это стало естественным, когда человек сделал неправильный выбор в эдемском саду и само неприятие смерти это отголоски того состояния, в котором человек когда-то находился и к которому призван. Иными словами, страх смерти это тоска по раю.
Смерть пришла в мир через человека, но ему был дан рецепт, как вернуться в своë изначально здоровое, состояние, как исцелиться.
Смерть стала естественной для человека, и с этим что-то надо было делать. Человек научился жить так, как будто еë нет и в то же время как будто она может наступить в следующую секунду. Вернее, его научили, что смерти на самом деле нет, если...
И это это "если"стало багажом, с которым человек проходил и видел в нëм ценность, этот багаж позволял сосредоточиться на мысли, что смерть дана человеку не просто так.
Мой путь недолог и твой путь недолог — мы оба дети света и воды.
А. Шмелëв
Жизнь и смерть, как систола с диастолой, образуют единство, бесконечный сменяющийся цикл, дыхание. В антагонизме этих понятий скрыта сила и мудрость. Человек рождается, чтобы умереть, а умирает, чтобы жить.
Сегодня мы живём так, будто смерти не существует. Пытаемся отодвинуть даже не саму смерть, а и любые мысли о ней.
Две беды у человека: как родился - не помню, как умру - не знаю.
И это нежелание принимать неизбежность определенной меры жизни - слово "смерть" этимологически связано со словом "мера" - порождает определенную тревогу, а с ней невроз.
Но так было не всегда.
Поскольку человек до недавних пор осознавал себя частью непрерывного природного цикла, в который входили рождение и смерть, обладающие собственным глубоким смыслом, а не только являясь выражением внешних границ бытия, это давало ему необходимую опору.
Понятное дело, что объяснить происходящее целиком и полностью человек не может, но какое-то приемлемое обоснование происходящего у него было.
Картина мира являла собой источник чётких представлений о жизни, позволяющих взаимодействовать с окружающей действительностью и друг с другом.
Человек знал мало, а понимал много.
С принятием христианства церковный и календарный цикл были специфическим образом увязаны в единое целое, образовав неповторимый красочный узор, канву мироздания, где живые всегда помнят о мёртвых и наоборот.
Как пел Высоцкий:
Наши мёртвые нас не оставят в беде,
Наши павшие, как часовые.
В христианстве нет живых и мёртвых, мы все равны, потому что у Христа нет категории времени. И вот эта ответственность перед теми, кого нет, уважение к ним, надежда на то, что они нам помогают, всегда были в нашей традиции.
Надо сказать, жизнь в традиции это способ гармонизировать свои отношения с миром и собой, это надёжные проверенные рельсы, сойти с которых значит оставить весь накопленный человечеством опыт, отсеиваемый, сохраняемый и преумножаемый. Фиксированный в обряде и ритуале.
Что такое ритуал и обряд? Это способ бытования традиции, способ передачи социального мифа, без которого не существует ни одно общество.
Традиция есть настоящее движение, это "передача огня, а не поклонение пеплу", как сказал Малер.
Попытка исключить смерть из человеческой картины мира как нечто негативное, сосредоточив внимание только на жизни, есть по сути сама смерть, остановка.
Мастер и Маргарита получили эту желанную остановку, этот покой. Если вы заметили, в булгаковском раю есть прекрасная музыка и цветущие деревья, но нет детей. А значит, нет и жизни. Это счастье небытия.
Сегодня обретает видимые черты тот горизонт, который складывался в продолжение не одного десятилетия, слагался из многочисленных - мелких и крупных деталей инженерами человеческих душ - психологами.
Сегодня всё отчетливей связь идей гуманистической психологии, главного инструмента либерализма, с философией небытия, философией смерти.
В научном мире давно ведутся дискуссии о продлении жизни на качественно долгий срок, ведь с рациональной точки зрения смерть это простое изнашивание человека.
Стоит достичь высокого уровня репликации, простите, составных частей человека и - вуаля, "смерть, где твоё жало"? - понимаемое в совершенно ином смысле.
Медицина давно ставит нас перед огромными искушениями, перед этическим выбором, ставит вопросы, на которые гуманизм даёт свои собственные ответы, часто идущие вразрез не только с религиозными убеждениями, но и здравым смыслом.
Правда, здравый смысл это категория переменная, поэтому проходит время и лягушка в кипятке уже не осознаёт истинной температуры воды, в которой находится, она незаметно умирает под стихающие возгласы учёных, которые кричат: "Эврика!".
Лягушка, которая не умирает, даже будучи замороженной, незаметно погибает - от тепла.
Прямо как человек, которого за века существования бедствия и лишения погубить не смогли, а незаметно уничтожает простой вирус гуманистической идеи - человеческое тепло, перерастающее в жар крематория.
Сегодня стало модным отпевать человека в крематории.
Вообще, мода и традиция понятия оппозиционные, как жизнь и смерть, но мы здесь чётко следуем за Западом, который где-то в середине прошлого столетия коммерциализировал похоронный ритуал, ставший показателем статуса человека.
Когда в кино показывают великолепные американские похороны, всегда вспоминаю пелевинские строки: "Солидный Господь для солидных господ".
Последний, шоколадного цвета деревянный макинтош, увенчанный белоснежными лилиями, родственники в темных очках. Всё так чинно, благородно, в белых перчатках. Профессионально. Клиент всегда мёртв.
И вот это и есть нарушение традиции: когда ритуал отдаётся на откуп профессионалам, из похоронного обряда уходит, простите, жизнь.
Обряд перехода, которым является похоронный обряд, в трактовке учёного-этнографа Арнольда ван Геннепа состоит из трёх частей: предшествующей переходу части, самого перехода и включения в новое состояние. От качества исполнения каждой части обряда зависят все последующие стадии перехода.
Согласно тому же Ван Геннепу, из всех похоронных обрядов наиболее разработаны те, где основным является именно последний этап - приобщение к миру мёртвых.
Этот завершающий период также распадается на несколько этапов: у нас это 3 дня, 9 дней и 40 дней. Каждый из этапов имеет свои особенности.
У большинства народов считается, что загробный мир неоднороден и состоит из нескольких уровней, каждый из которых проходит душа.
У некоторых народов бытует представление, что если ритуал не был выполнен должным образом, то умершего ожидает незавидная участь: он никогда не сможет приобщиться к сообществу мёртвых и безуспешно будет стремиться в мир живых, причиняя им вред. Потому полноценное исполнение ритуала по умершему обеспечивало и нормальное существование живых, опять-таки, связуя два мира.
В старину человек готовился к смерти сам и готовились его близкие. Это не было кощунством или циничным ожиданием смерти, это было естественным исполнением церемонии, в которой было место и трезвому действию, и полнокровному переживанию утраты. Было место сакральности и глубине этого переживания, была деятельная забота о живом и о мёртвом.
Похоронный ритуал начинался задолго до смерти человека и включал в себя целый перечень дел, свидетельствующий о мирном завершении его земного пути: примирение с близкими, приготовление подобающей одежды, исповедь, причастие и соборование. Таинства были непреложной частью приготовления, пропустить их было ни в коем случае нельзя, потому так важно было знание прямых и косвенных признаков приближения рокового часа.
Эти простые, но верные признаки сегодня забыты, оттого родственники часто теряются и совершают немало ошибок.
Основными признаками близкого конца всегда считались преклонный возраст и состояние здоровья. Сочетание множества разных признаков было поводом для приглашения священника, который вселял уверенность и надежду в человека при ]переходе в вечность.
Бывало, человек сам ложился в гроб под образа и ожидал смерти, которая, чаще всего, не заставляла себя долго ждать.
Известны случаи, когда гроб изготавливали заранее, некоторые святые и спать предпочитали в гробу, чтобы пребывать в трезвении.
Если после совершения Таинств человеку становилось хуже, это был признак приближения конца, и, чтобы помочь душе перейти в вечность, читали канон. После кончины также читали молитвы над гробом умершего.
Старики в деревнях и сегодня по традиции готовят себе "смертное", порой ввергая близких в истерику.
Подобная истерика вызвана непониманием и общей десакрализацией обряда, его окончательной утерей.
Система запретов и табу, иерархия предписаний и ритуалов на самом деле не ограничивает человека, как кажется на первый взгляд, а напротив, дарит необходимую свободу и амплитуду движений.
Таким же образом пост и другие религиозные ограничения не сковывают свободу человека, а её, наоборот, дарят.
Это необходимый порядок, без которого жизнь превращается в хаос, в энтропию, в смерть. Это попытка избежать неизбежного, взять его под контроль.
Ярким признаком сегодняшнего дня является отсутствие устойчивости, границ, противоречивость, безоценочность, эклектика, смешение всего и вся.
Когда правил игры нет или они меняются на ходу, когда нет нормы, человек живёт в постоянной тревоге, он тихо сходит с ума, это называется аномией.
В старину человек - при том, что ему часто приходилось попросту выживать и трудиться, борясь за ограниченный ресурс, такой проблемы не знал.
Предлагаемая под видом свободы аномия переворачивает, как костяшки домино, все социальные конструкты, расшатывая устои.
Когда-то я считала, что пожилые любят всё серенькое и немаркое, оттого что пенсия невысока, да и притязания тоже.
Когда я стала изучать народную культуру, то узнала, что отсутствие ярких одежд это не признак отсутствия вкуса или средств, а знание, вернее, практикование возрастной психологии в её здоровом изводе, как, например, у психолога Виктора Ивановича Несмелова и других корифеев науки о душе. Он писал о жизни человека как выстраивании еë горизонтали и - вертикали, о восхождении.
В пожилом возрасте человек плавно готовится ко встрече со Христом, к переходу, он перестраивает свои жизненные акценты, направляя их вглубь, уделяет больше внимания своей душе. Именно с этим бывает связан выбор одежды и потеря значимости всех внешних факторов.
Даже народная кукла свидетельствует об этом, есть особые тряпичные куклы: с одной стороны кукла в ярком красном наряде - это молодая женщина, а выворачиваешь еë - женщина в спокойных темноватых тонах, это пожилая.
Всему своë время.
Время разбрасывать камни, время собирать камни.
В конце жизни человека занимает не одежда, не стремление собирать драгоценные камни - желание передать свой накопленный опыт новому поколению.
Трагедия нашего времени в том, что старшее поколение давно не является ни носителем знаний, ни распорядителем хозяйства, которого уже нет, поэтому и не происходит этой необходимой обоим поколениям трансляции опыта, что, собственно, и составляет традицию.
Человек, предназначенный воспринять традицию, не может этого сделать в силу того, что он уже не обладает необходимыми навыками.
До недавнего времени человек был приучен к труду, к боли, к послушанию, к иерархии. К смирению, одним словом. Эти качества были основой воспитания человека даже во время отхождения от религии довольно долго. Поведение человека регулировалось социумом, а не им самим. Внедрение понятий популярной психологии о личных границах или созависимости разрушили остатки человечности в человеке основательно.
Народная культура это своего рода духовный Грааль, сохраняя который, человек сохраняет самого себя. Это зашифрованные в материальных и нематериальных носителях ценности и ментальные установки, которые направляют и регулируют духовный путь человека от рождения до смерти.
Духовный путь, который мы ищем, читая умные книжки, ищем в наследии святых отцов, забывая, что сущность этого духовного пути есть служение ближнему.
Вот этой дементивной мамаше, которая всë детство меня третировала.
Вот этому алкоголику папаше, который свалил в закат на двадцать лет, а перед смертью вдруг объявился в онкологии с требованием его досмотреть и ещë пытается кого-то жизни учить.
А это и есть путь духовности, это и есть возрастание в любви, которое несовместимо с понятием любви к себе и личных границ. Так устроен наш мозг: либо я думаю о себе, либо о другом. Если я отвергаюсь себя ради ближнего, то я не задумываюсь о своих границах и маске для себя, это невозможно. Если я только ищу, как помочь ближнему, забывая о себе, я исполняю закон Христов или впадаю в созависимость?
Всë, что рекомендует сегодня психология, за редким исключением, разрушает.
Вообще, сам феномен психологии разрушителен. Внутрення жизнь человека всегда регулировалась, социумом, сам факт отдания своей жизни на экспертизу патологичен, испокон века роль таких экспертов выполняли родители. У них спрашивали, чем заниматься, на ком жениться, как жить.
Любые традиционные родительские установки сегодня принято считать несостоятельными.
Те крохи, которые отцы ещё пытаются передать своим детям, в крайней степени дезавуированы психологами как деструктивные и потому не воспринимаются.
Традиция и обряд существует как отдельный от жизни феномен, как собрание ярких глиняных черепков, смотреть на которые приятно, но выпить из них воды уже не получается.
Одним из таких непонятных черепков является похоронный обряд.
То, что было частью строгого религиозного ритуала даже во времена воинствующего атеизма, очень быстро обрело статус второстепенного, а то и вовсе было отменено в наше время, когда количество храмов всë растëт.
Сплошь и рядом теперь можно наблюдать, как умерший не остаётся в доме на необходимый срок, когда его душа наиболее уязвима, над ним не читают Псалтирь положенные три дня, очищая от неизбежной во время перехода скверны.
Умершего уже и не хоронят на третий день - холодильник, там, очередь на похороны, все дела...
Мало того, уже давно не принято ухаживать за умирающим, мотивируя это тем, что профессионалы в больнице сделают это лучше.
Добавим сюда учение о травме и бесконечные попытки детей простить своих родителей в кабинете психолога, попытки, которые только укореняют детей в праве испытывать неприязнь по отношению к родителям, усиливаемую уже многими другими факторами - например, деменцией. Тем меньше шансов остаëтся у человека на пороге смерти счастливо окончить дни в кругу любимых людей. Получив индульгенцию от врачей, а, главное, от психологов, родственники спешат заплатить любые деньги профессионалам, только бы избавиться от этого кошмара. Порой человек оканчивает свои последние дни в больнице и потом просто переезжает - из холодильника в печь.
А ведь ещё совсем недавно, в моём детстве, всё совершалось, как положено: умерший ночевал в своём доме три дня, его не оставляли одного, три дня к нему приходили прощаться родные, близкие и соседи. Потом его с почëтом провозили по городу и только тогда отвозили на кладбище, строго на третий день.
Сегодня, читая детям стихотворение Маршака, где речь идëт о свадьбе и похоронах, мне приходится пояснять этот, неизвестный уже даже их родителям, ритуал.
То есть за удивительно короткий срок был сущностно сломан один из самых консервативных обрядов - ритуал погребения.
То, что не удалось сделать советскому режиму и его идеологам, удалось в короткий срок кучке ритуальных агентств, спешащих снять с вас этот поистине тяжкий груз - достойное погребение.
Остаëтся пока только неловкость самого смертного часа, такого неуместного в нашей современной жизни, такого фрустрирующего.
Алиса, как избежать фрустрации?
Попалось видео одного замечательного доктора, который подробно рассказал об особенностях этого трудного и ответственного периода, о том, как не допустить ошибок во время перехода человека в мир иной. Эти рекомендации касаются физиологии, они необходимы, но ведь от того, как будет совершен обряд в первые три дня по смерти, зависит, вообще, всё.
Мне кажется, чувство вины, которое не покидает родственников, мучающихся вопросом, почему они не сделали то-то и то-то, связано, прежде всего, с их неправильными действиями именно в первые три дня после ухода, связаны с тем, что умерший не попрощался с близкими и что над ним не читали молитв.
Совместная трапеза также имеет огромное значение, плач и особые песни, в которых изливается, переживается горе.
Поминовение это установление связи между близкими в их новом качестве, а также между близкими и умершим.
Слава Богу, хоть покушать мы ещë любим, а вот посещать кладбище уже не очень.
Сегодня принято устанавливать типовые надгробия и сплошную массивную плиту, чего никогда раньше не было. Резной деревянный крест вытачивали обычно родственники, это был своего рода и повод избыть в труде свою печаль, и порадовать умершего.
Мода засыпать землю на могиле, чтобы на ней ничего не росло, приводит к тому, что память об умершем бесследно истирается, тогда как обычай ухаживать за могилой, высаживать там цветы, не даёт угаснуть этой последней памяти о человеке, позволяет перевести скорбь по умершему в деятельное русло.
Когда мы устанавливам солидную мраморную плиту у близкого на могилке, мотивируя это своей щедростью и обстоятельностью, думая, что способствуем соединению его с вечностью, мы его от этой вечности отлучаем. Когда мы перестаëм ездить к нему на кладбище полоть сорняки, мы проращиваем их у себя внутри.
Вот и выходит, что комфорт одолел сегодня то, что было не под силу тысячелетиям бедствий и войн. Soft power, мягкая сила незаметно меняет человека до неузнаваемости.
Популярное нынче мнение, что любить нужно живых и уделять внимание им при жизни, порождает невнимательность к традиции и не умножает любви, а подвигает человека думать лишь о горизонтали бытия, которая придавливает его к земле, как холодная мраморная плита с надписью: Carpe diem, но только память делает человека человеком. Memento more. Мemento mori.