Я иду по следу, и старые берцы привычно вминают в мягкий мох росу. Лес вокруг дышит тяжело, влажно, по-осеннему.
Сентябрь в Башкирии пахнет прелью, мокрым мехом и старой кровью.
Присев у поваленной осины, касаюсь пальцами блестящего багрового пятна.
Кровь свежая. Лось крупный, настоящий тяжеловес, и он еще жив - где-то там, впереди, он тащит раздробленную пулей ногу через папоротник, оставляя за собой борозду, по которой я иду, как по карте ада.
Вспомнил деда Рашида. Он учил меня лесу, когда я был еще пацаном, и его слова тогда казались мне молитвой древним богам.
Дед мой был бортником - из тех молчаливых смельчаков, что лезут на двенадцать метров вверх по гладкому стволу за диким медом.
- Помни, Ульфат, - говорил он, глядя в костер глазами, в которых отражались века - Лес - это не просто деревья. Это единая живая сила. Она течет сквозь нас, сквозь пчел и сквозь камни. Если ты нарушишь равновесие, лес найдет способ восстановить его. Не сражайся с ним, будь его орудием.
Тогда, в восемьдесят седьмом, дед и мой дядя Айдар сидели высоко на лиственнице, закрепившись кожаными ремнями - кирамами. Внизу, на поляну, вышла рысь. Большая, дымчатая, с кисточками на ушах, которые дрожали от каждого звука. Дед говорил, они её своей считали. Три года она жила рядом с их угодьями, а он ей оставлял обрезки мяса у ручья.
А потом музыку леса испортил звук мотора. За деревьями показался внедорожник. Чёрный, блестящий, чужой.
Из него вывалились трое. Городские, в новеньком камуфляже. Один из них, с красной рожей, даже не прицелился толком. Просто вскинул карабин и всадил пулю рыси прямо в бок. Ради забавы.
Она не умерла сразу. Она кричала. Клянусь, дед говорил, что она кричала по-человечески, глядя вверх, прямо на них, затаившихся в листве.
Браконьеры смеялись, отрезая ей лапы на сувениры. Дед и Айдар сидели в кроне тише древесных жуков.
Они готовили приговор.
- Твои чувства направляют тебя, - шептал дед Айдару, когда они ночью выкрали из машины рации и порезали шины. - Не давай гневу затуманить разум.
Их разумы были кристально ясными.
Они никого не убивали своими руками. Они просто подправили ландшафт.
Первого они выманили из палатки тихим свистом, имитирующим крик раненой косули. Мужик, пошатываясь от хмеля, схватил ружье и бросился в чащу.
- Там, напротив, волчья яма, - тихо произнес дед в темноту, когда охотник пробегал мимо его укрытия. - Земля возьмёт то, что ей принадлежит.
Звук, раздавшийся полминуты спустя, был коротким: хруст - и хлюпанье, как будто кто-то наступил на перезрелый арбуз. Полтора метра тьмы и обожженные колья на дне. Когда упавший вскинул голову, захлебываясь кровью и корчась от боли, он увидел их. На краю ямы, подсвеченные мертвенно-бледной луной, стояли две фигуры. Они не были похожи на людей. В лохмотьях старых брезентовых плащей, обмазанных дегтем и древесной корой, дед и Айдар казались демонами, вышедшими из самой земли. Луна отражалась в их глазах так, что зрачки казались вертикальными, как у кошки. Лица их застыли в неподвижных масках древних духов. Они не шевелились - просто смотрели сверху вниз, как смотрят боги на раздавленное насекомое.
Охотник заскулил, увидев, как ножи с костяными рукоятями на их поясах светятся в лунном сиянии, словно клыки. Потом они просто растворились в тумане, оставив его умирать в объятиях земли.
Второго они достали на рассвете у ручья. Айдар обрушил на него гнездо шершней - желтых убийц. Дед наблюдал сверху, как золотистое облако ярости накрыло человека.
- У каждого действия есть эхо в лесу, - говорил дед. - Он сам выбрал этот путь. Теперь путь ведет его к концу.
Оставался главарь. Тот, кто нажал на курок. Его заманили в овраг, в «колыбель» - тяжелый бревенчатый капкан. Когда кость хрустнула, дед вышел из тени. Он не стал стрелять, не достал нож. Он просто облил лицо и рану охотника диким медом, смешанным с кровью рыси.
- Ты, шайтан, думал, что ты хозяин этой силы, - тихо сказал дед, глядя в расширенные от ужаса зрачки главаря. - Но ты лишь тень в огромном мире. Теперь Хозяин придет за своим долгом.
Главарь умирал долго, под тяжёлыми, когтистыми лапами медведя, привлеченного запахом сладости и боли.
***
Я остановился. Заросли малинника впереди обрываются. Там, у самого края огромной свежей карстовой воронки, стоит внедорожник, в камуфляжном «рапторе». Я вижу их. Трое. Сидят у костра, пьют. Рядом лежит туша лося. Красавец. Его глаза еще не совсем потухли, он смотрит на них, а они спорят, как лучше отпилить рога. Подонки.
Я чувствую, как на ремне греется костяная рукоять дедова ножа. Не сейчас.
- Доверься своим инстинктам, Ульфат, - звучит в моей голове голос деда. - Лес уже всё решил. Тебе лишь нужно указать дорогу.
Я смотрю на край провала.
Как же мне поступить? Выйти к ним с жетоном? Или стать тем, кем был мой дед - орудием леса?
Я смотрю, как лось в последний раз вздрагивает. Он мучился долго. Слишком долго для честной охоты. Перед смертью он понял, кто он в этом мире. Теперь пришла очередь тех, кто сидит у огня.
Я убираю палец со спускового крючка своего карабина. Не буду я стрелять. Я просто… помогу им найти их истинное место. В Башкирии так много карстовых воронок, и они образуются по сей день. Почва здесь очень коварна под ногами тех, кто забыл, что у леса тоже есть память.
Спустя две недели я сидел в своей конторе. В печи уютно потрескивали дрова, а на столе остывала кружка крепкого чая. Я развернул свежий номер республиканской газеты. На третьей странице, в разделе происшествий, красовалась короткая заметка.
«В лесах Бурзянского района без вести пропали трое жителей столицы. Группа охотников на внедорожнике не вернулась в назначенный срок. Поисковые отряды обнаружили в лесу брошенный автомобиль и следы стоянки. Самих охотников найти не удалось. Спасатели предупреждают: в данном районе участились случаи внезапного образования глубоких карстовых провалов. Поиски осложняются нестабильностью грунта…»
Я отложил газету и посмотрел в окно. Мой Лес стоял стеной - молчаливый, бесконечный, сытый. Я коснулся костяной рукоятки ножа на поясе и почувствовал странное, глубокое спокойствие.
- Хороший обед был у земли, деда, - тихо прошептал я в пустоту кабинета.
За окном, где-то в глубине чащи, раздался едва слышный треск ломающейся ветки - словно лес согласно кивнул мне в ответ.