Кто так же, как и я, повёлся на название и подумал, что книга о зиме? О зиме-то да, но вот о какой?..
Что происходит с человеком, который пережил зиму или несколько зим — как в случае главного героя романа?
Приходит весна — весной как раз и начинают развиваться сюжетные события романа. Весна ли? Что такое весна?
Весна — это бурный рост всего и вся, ощутимый подъём. При этом у неё есть ещё один аспект, едва различимый в шуме бодрых весенних проявлений. Весна — ещё и состояние ужасной неустойчивости. Начиная с той же, например, погоды. Непонятно, когда с утра слепит солнце глаза, какую надеть куртку, чтобы вечером не снесло ветром. В других сферах — другие куртки проблемы и вопросы.
Весна — то время, когда шатает из стороны в сторону, к тому же, и окружение подливает масло в огонь — как в случае главного героя романа.
В разговоре о романе «Зима тревоги нашей» есть большой соблазн говорить только о главном герое. О его поступках. О вечных нравственных темах — о сделке с совестью, например. И об Америке 60-х — о том, как и чем живут там люди. Но всё это в «Зиме…» Стейнбека как будто бы ведёт нас чуть дальше.
А о главном герое читатель знает чуть больше. Чуть больше, чем другие персонажи романа. Итан живёт и общается с людьми, которые его не видят и не готовы его послушать и услышать — не могут с ним помолчать.
Например, каждый раз, когда он рассказывает своей жене о чём-то серьёзном, она считает, что он шутит.
Перед нами герой, которому более комфортно в мире вещей, а не людей:
«Почему я разговариваю с продуктами? Вероятно, потому, что вы умеете молчать. Слова мои не повторяете, сплетни не разносите».
Читатель же главного героя видит. Да ещё и изнутри. Да ещё с разных сторон, в том числе и с не самых приятных сторон.
«Иногда на поверхность вылезает нечто странное, иногда нечто ужасающее»
Так, о чём роман «Зима тревоги нашей»? Много пунктов не будет — всего три аспекта.
«Зима тревоги нашей» о невозможности понять другого человека, об одиночестве (встроенном в американскую культуру и не только)
Главный герой много рассуждает о том, как люди взаимодействуют друг с другом, о том, что в этом взаимодействии происходит:
«Я не раз задумывался о том, как меняется манера излагать свои мысли в зависимости от собеседника».
Разговоры он называет «гибельным подводным рифом»:
«Многие проговорились и предали себя сами, изнывая от жажды славы, даже если это печальная слава преступника. Андерсоновский колодец — единственный конфидент, которому можно доверять».
Это недоверие ощущается на протяжении всего повествования. Когда сын Итана неожиданно получает первое место на конкурсе (что происходит далеко не честным путём, но Итан о том ещё не знает), он говорит:
«Выходит, мы мало знаем о своих детях».
Эта же мысль звучит в романе ещё раз:
«Меня сейчас словно волной обдало — как мало мы знаем других людей».
После этих слов вспоминается ключевая идея рассказа Ричарда Мэтисона «Кнопка, кнопка», написанного в 1970 году.
В нём всё сводится к тому, что самыми незнакомыми друг для друга людьми оказываются близкие люди.
«По большей части люди не интересуются никем, кроме себя», — читаем на страницах «Зимы…» Стейнбека.
Как страшно и одновременно по-современному правдиво звучат эти слова. Да и отражение этой мысли находим в системе персонажей романа. Герои не слышат и не видят друг друга.
После этой цитаты вспоминаютс две фразы.
Одна из них — расхожее выражение «своя рубашка ближе к телу». Интересно, что страниц через десять мы его и встретим в романе (по крайней мере в переводе Дарьи Целовальниковой):
«Долго он постигал американский образ жизни, зато потом научился, и ещё как научился! "Любой имеет право срубить денег по-лёгкому. Своя рубашка ближе к телу"».
Разве что эти слова сказаны не об Итане, а о другом персонаже, о Марулло, которому поначалу чужд американский менталитет.
Вторая же фраза, что приходит на ум, — латинское крылатое выражение: homo homini lupus est, что переводится как «человек человеку волк».
Эта фраза не может соотноситься с восточным менталитетом, зато она отлично иллюстрирует менталитет западный.
Далеко не каждый писатель рассказывает о менталитете живущий в стране не только посредством отношения героев к историческим событиям, но и через взаимодействие персонажей. Стейнбек это сделал. А затем вышел на философский уровень:
«Поразительное существо человек — клубок приборов, регуляторов и датчиков, из их показателей мы можем прочесть малую толику, да и то вряд ли точно».
Его герой, пусть иногда и неприятный, но думающий герой.
«Меня всегда поражали люди, которые говорят, что им некогда думать <…> Возможно, нехватка времени — это отсутствие желания думать».
«Зима тревоги нашей» о сложных чувствах
Название книги Стейнбека отсылает к шекспировским строкам, которые процитированы в самом романе:
«Зима тревоги нашей позади, к нам с солнцем Йорка лето возвратилось!».
Действие романа развивается весной и переходит в лето. В книге находим подробное описание июня.
Иными словами, зима-то прошла, но тревога осталась. В июне же, как пишет Стейнбек, «всё растёт и размножается — и прелестное, и отвратительное».
Думающий герой романа пытается осмыслить свои запутавшиеся в клубок действия, мысли и чувства. Он постоянно в сомнениях:
«Словно события и жизненный опыт подталкивали меня в направлении обратном тому, которое я привык считать верным для себя».
Позже он приходит к будто бы противоположному:
«Было бы слишком просто оправдаться тем, что я поступил так ради семьи».
И ещё пару цитат:
«Слова несут не смысл, а ощущения. Действуем ли мы осознанно или чувство стимулирует действо и иногда мысль использует его в качестве орудия?»
«И ещё одна тревожная мысль не давала мне покоя. Запустил ли я этот процесс сам — или же просто не стал ему сопротивляться».
К тому же Итан убеждён в том, что «человек меняется постоянно».
В связи с чем вспоминаются две традиции русской литературы и два соответствующих им автора — Достоевский и Толстой.
Помимо какого-то формального сближения — в «Зиме…» соотношение событийности и рассуждений о ней напоминает такое же соотношение в «Преступлении и наказании» — Итан своими противоречиями чем-то напоминает героев Достоевского.
В моменте же о переменчивости вспоминается Толстой, а точнее — то, что в Толстом нравилось Вирджинии Вулф, то, что озвучено в его словах.
«Одно из самых обычных заблуждений состоит в том, чтобы считать людей добрыми, злыми, глупыми, умными. Человек течет, и в нем есть все возможности: был глуп, стал умен, был зол, стал добр, и наоборот. В этом величие человека», — писал Л.Н. Толстой.
Вспоминается также назидательность Толстого, которой, напротив, нет у Стейнбека. Стейнбек говорит о тревоге, а ещё и о других сложных чувствах, не делая выводов и не заставляя читателя каким-то определённым и правильным образом на них реагировать.
Далеко не каждый писатель может так открыто от лица своего героя говорить о следующем:
«Прежде ей [Мэри — жене Итана] не приходилось видеть смерть, и я боялся, что она уничтожит память о добром и хорошем человеке, которым был её брат. Потом, сидя у его постели, я почувствовал, как из моих тёмных вод выплыло чудовище. Я возненавидел умирающего <…> Терзаемый чувством вины, я открылся старому доктору Пилу <…> — Не вижу в этом ничего особенного, — заметил он. — Мне приходилось встречать подобные эмоции, хотя мало кто способен в них признаться».
Не отсылает ли образ чудовища вновь к Шекспиру — к строкам из «Отелло»:
«…О генерал, пусть Бог Вас сохранит от ревности: она — / Чудовище с зелёными глазами».
Пусть и чудовища олицетворяют разное. Но образ более, чем говорящий.
«Зима тревоги нашей» о человеке, который находится между двумя мирами
«Какое удовольствие зависнуть между двумя мирами — слоистыми небесами сна и бренными подпорками яви», — читаем на страницах.
О чём напоминают эти слова? О романтическом герое. То самое двоемирие. А ещё его размышления в основном случаются ночами. А ещё у него есть его место, где он как бы отъединяется от мира:
«Это всего лишь точка в пространстве, куда я прихожу заглянуть в себя <…> у всех ли есть своё Место, всем ли оно нужно и всегда ли оно находится? Порой в чужих глазах мелькает взгляд затравленного зверя, ищущего, где бы затаиться и переждать, пока душевный трепет сойдёт на нет».
Возникает вопрос: герой, нашедший своё пространство, смог ли найти своё время?
Итан не смог.
«Время всегда то одно, то другое. До сих пор мне удавалось избегать своего времени», — читаем на страницах.
Он постоянно возвращается в прошлое — вспоминает родных, своих (тётушку Дебору) и не только (рассуждает о «предках Марулло», их «свет не погас»). Итан — не человек из ниоткуда, он чувствует прочную связь со своим родом.
С другой стороны, его возвращают в прошлое и другие воспоминания. О войне. Их провоцирует совершенно разное, например:
«Рои смертоносных москитов над нами с растущей регулярностью. Жаль, я не могу восхищаться ими <…> как мой сын Аллен <…> их единственная функция — убивать, у меня же убийства в печёнках сидят. Я так и не научился вслед за Алленом находить их в небе впереди поднятого ими шума».
Вспоминается Септимус Уоррен Смит, раненый войной — герой романа «Миссис Дэллоуэй» Вирджинии Вулф — в том числе и из-за того, что могло случиться, но не случилось в финале «Зимы…».
А ещё вспоминается и малая проза Джерома Сэлинджера, точнее — рассказ «Хорошо ловится рыбка-бананка».
Странности главного героя рассказа, который через год после разгрома фашисткой Германии дарит своей жене книгу на немецком языке, будто бы произрастают оттуда же, откуда и часть странностей Итана.
Если с прошлым в романе более или менее понятно, то вопрос о будущем остаётся до самого его финала. У Итана двое детей — сын Аллен и дочь Эллен. Казалось бы, дети в литературе — образ будущего. Другой вопрос — какого будущего?
Аллен участвует в конкурсе эссе, но со временем тайное становится явным, а Аллен, выдающий чужое за своё, — плагиатором.
Это удивительным образом иллюстрирует мысль о масках в романе. Герои «Зимы..» носят маски по разным причинам:
«Марджи Янг-Хант была женщиной эффектной, здравомыслящей и умной, причём умной настолько, что знала, когда и как этот ум скрывать».
«Когда на душе у меня неспокойно, я дурачусь, чтобы моя любимая не догадалась, как мне тяжело. Пока она меня ни разу не раскрыла, или же мне так кажется», — говорит Итан о Мэри.
К слову, в романе есть и герои, которые в самом Итане видят лишь «порядочного человека».
Поступок же Аллена раскрывается. Возможно, это даёт надежду на то, что в дальнейшем скрытое под масками будет выходить наружу почаще. Главный герой романа некогда признал своё «всплывшее чудовище». Ложь его сына тоже раскрывается.
Финал романа будто бы переворачивает сюжет с ног на голову. Удивляет. И вдохновляет перечитать некоторые моменты произведения, чтобы взглянуть на них заново.
/к слову, «Зима тревоги нашей», после того как я прочитала её полностью, сразу попала в мой личный список книг с финалами, после которых хочется тут же хочется вернуться к первой странице и перечитать произведение.
в этом списке теперь целых две книги из художественной литературы. помимо «Зимы…» в нём «Парфюмер» Патрика Зюскинда/
Финал романа не был бы таким, если бы не Эллен, дочь Итана, и многопоколенная история с камнем.
«Моя спящая дочь держала волшебный камень в руках, поглаживала его пальцами, ласкала, будто он живой <…> Благодаря камню я стал ближе к Эллен».
Этот же камень в финале спасает Итана:
«Я перевернулся на бок, полез в брючный карман <…> и вдруг нащупал какой-то бугор. И с удивлением вспомнил нежные, ласковые руки, несущей огонь девочки».
Мысль о внутреннем свете, который может погаснуть (или наоборот), выводит роман на новый уровень. В «Зиме…» о чём только ни пишет Стейнбек: о типичном западном менталитете, о людях, выживших на войне, но войну не переживших, о человеке в целом, который не может полностью познать себя, что уж говорить о других людях, а тут какой-то иной, более личный что ли уровень.
Как интересно, образ ночи и темноты — время рассуждений Итана — соотносится с внутреннем светом, которому Стейнбек в своём герое не даёт погаснуть.
P.S. Ранее этот материал был опубликован в тг-канале автора блога.
Буду рада всем в телеграм-канале «сквозь время и сквозь страницы», где вас ждут как разборы произведений, так и другие (около) книжные посты.