Али, заканчивай свою акцию протеста – попросили Влиятельные Люди. Голоса их прозвучали не по телефону, о нет. Они пропитали самый воздух, выкристаллизовались в инее на его воротнике, зазвучали в скрипе шин его же собственного «мерседеса», припаркованного у обочины.
Нет.
Одно слово. Короткое, как удар кулаком по столу. Он выдохнул его струйкой пара в холодный воздух.
– За мной братаны. Я не сдамся.
Тишина на площади стала вдруг густой, тягучей. Его «братаны» – два десятка таких же, как он, упрямцев с лихорадочным блеском в глазах – замерли, затаив дыхание. Они ждали этого. Ждали момента, когда их Али скажет «нет» самим небосводам. И он сказал. Громко. Гордо. Почти красиво.
«Почти» – потому что тут же из-за его спины раздался голос Михалыча, его самого старого друга, который до сих пор хранил в кармане общую фотографию с шестого класса.
– Алибек, – прошипел Михалыч с неподражаемой интонацией, в которой уживались восхищение и желание тут же дать другу подзатыльник. – Ну ты же понимаешь, что без вариантов? Ты ж не против ветра, понимаешь ли, писать встал. Ты против целого урагана из денег, связей и очень дорогих пальто. Они не будут с тобой драться. Они просто… перестанут замечать. Твоя улица исчезнет с карт. Твой кофе остынет, прежде чем донесешь до рта. И твой «мерседес», – Михалыч кивнул на машину, – заведется только чтобы тут же заглохнуть. Увы, не победишь. Это не фильм. Это счет за электричество, который почему-то пришел в десять раз больше.
Али повернул голову. Он видел эти самые дорогие пальто – темные силуэты в окнах здания напротив. Они не кричали, не угрожали. Они пили кофе. И в этом был весь ужас и вся комедия положения. Его великое стояние, его протест за справедливость, ради которого он три ночи не спал и две написал лозунги такой сложности, что даже братаны путались, читая, – все это было просто мелким неудобством, фоновым шумом к их утреннему капучино.
– Они думают, это шахматы, – вдруг громко сказал Али, и голос его сорвался на смешную, надтреснутую ноту. – А я… я в них играть не умею! Я в «дурака» играю! И знаешь что, Михалыч? В «дураке» иногда выигрываешь, просто скинув все к чертям и начав тасовать колоду заново!
Один из Влиятельных Людей в окне, кажется, улыбнулся. Или это солнце блеснуло по стеклу. У Али в горле запершило. Не от страха. От дикой, нелепой досады. Он представлял себя титаном, держащим небесный свод. А оказался парнем, который слишком громко слушает музыку в три часа ночи – соседи просто вызовут полицию, и все.
– Братаны! – крикнул он, и эхо жалко отозвалось от серых стен. – Они предлагают нам… стать призраками! Невидимками! Но мы им устроим такое полтергейство, что они забудут, где у них пульт от телевизора! Мы будем скрипеть половицами их совести! Шуршать пакетами их спокойствия! Будем падать на их идеально отполированный паркет с грохотом катастрофы вселенского масштаба!
Михалыч закрыл лицо ладонью. Кто-то из братанов фыркнул. Кто-то начал что-то яростно писать в телефоне – наверное, обновляя статус.
Али стоял, подняв кулак. Он уже не был героем трагедии. Он стал героем абсурдной комедии. И знал это. Но если уж играть, то до конца. Если уж быть помехой, то самой дурацкой, цепкой и необъяснимой – как носки, которые вечно теряются, или как песня, которая застревает в голове.
Увы, не победишь систему? Отлично. Тогда мы устроим ей самую эпическую головную боль в ее безупречно управляемой жизни.
Он глубоко вдохнул, чтобы выкрикнуть новую, совершенно бредовую идею. А в окне напротив один из силуэтов наконец-то оторвался от чашки и посмотрел прямо на него. Взгляд был не злой. Скорее… заинтересованный. Похожий на редкое, странное насекомое, которое доползло аж до двадцать первого этажа.
