✋ Жизнь не всегда проста, но у нас есть один секретный инструмент — юмор. Он помогает пережить трудные моменты, сгладить острые углы и сохранить веру в лучшее.
Смех работает как маленькая терапия: меняет восприятие, снимает напряжение и дает силы двигаться дальше.
Поэтому предлагаю ненадолго отвлечься и зарядиться позитивом. Ниже вас ждет подборка ярких мемов — те самые картинки, что умеют моментально поднимать настроение.
Но есть и особенность: среди них написана мудрая притча. Её обязательно нужно прочитать до конца. Поверьте, она стоит того: вы не только улыбнётесь, но и возьмёте с собой важную мысль. 😉
Хранитель закатного света
Знаешь, есть такие вещи, о которых не расскажешь в двух словах. Их нужно прожить, прочувствовать, как тот самый миг, когда летний дождь только-только начинает накрапывать, а воздух становится таким густым и сладким, что его, кажется, можно пить. Вот и история, которой я хочу с тобой поделиться, именно такая - ее нужно не спеша разматывать, как старую, дорогую сердцу нитку бус, которая порвалась, и теперь, собирая бусину за бусиной, ты вспоминаешь всю свою жизнь.
Представь себе обычный спальный район большого города. Ну, ты знаешь эти места - серые многоэтажки, бесконечные ряды припаркованных машин, усталые лица людей, спешащих с работы. Но в каждом таком районе, если присмотреться, есть свои уголки, хранящие тепло. И в одном из них, во дворе, где, казалось, даже асфальт был всегда одного и того же скучного цвета, стояла скамейка. Обычная деревянная скамейка, выкрашенная когда-то зеленой краской, которая теперь облупилась и потрескалась, открывая миру старое, теплое дерево. И на этой скамейке всегда, в любую погоду, сидел старик.
Звали его Егор Лукич. Сколько ему было лет - никто толком не знал. Да он и сам, кажется, давно сбился со счета. Лицо его было похоже на печеное яблоко - всё в мелких, добрых морщинках, которые лучиками разбегались от уголков глаз. Глаза эти, выцветшие до цвета неба перед самым закатом, смотрели на мир с таким спокойствием, будто видели уже всё на свете и ничему не удивлялись, но всё еще продолжали радоваться. Руки его, большие и узловатые, с выступающими венами, всегда лежали на коленях или на суковатой палке, которую он никогда не использовал по назначению, а просто держал, как верного друга.
И была у него привычка, от которой соседи сперва посмеивались, а потом привыкли и даже полюбили. Каждый вечер, ровно в то время, когда солнце начинало клониться к горизонту, окрашивая пыльные окна домов в цвет расплавленного золота и спелой вишни, Егор Лукич доставал из внутреннего кармана своего старого, заношенного пиджака маленький осколок зеркала. Он долго и тщательно, словно настраивая тонкий музыкальный инструмент, ловил им последние лучи солнца. Руки его дрожали, но не от старости, а от той внутренней сосредоточенности, с которой ювелир вставляет в оправу драгоценный камень. А потом, поймав зайчик, он пускал его - на стену дома, под ноги пробегающей кошке, в окно к соседям, где всегда было сумрачно.
Это было его ежевечернее таинство. Маленький, дрожащий огонек света метался по серому двору, на мгновение выхватывая из сумерек то чей-то усталый взгляд, то уродливый шрам на коре дерева, то просто кусочек стены, который вдруг начинал светиться изнутри. Дети, игравшие в песочнице, иногда бегали за этим зайчиком, пытаясь поймать его ладошками, и старик улыбался им беззубым ртом, и улыбка эта была светлее любого зеркального блика.
Я тогда был мальчишкой, и наш двор был для меня целой вселенной. Я знал каждую трещинку в асфальте, каждую кочку, каждый куст сирени, за которым можно было спрятаться. Егор Лукич со своим зеркальцем казался мне частью этого мира, такой же неизменной, как старый тополь или ржавая детская горка. Но, как и любой ребенок, я не задавался вопросом «почему». Почему он это делает? Зачем? Просто есть, и всё.
Помню, как-то раз, осенью, когда дожди зарядили на целую неделю, и двор стал мокрым, серым и неуютным, я сидел на подоконнике в нашей квартире на пятом этаже и смотрел вниз. Было уже почти темно, хотя часы показывали только четыре. И вдруг я увидел его. Он сидел на своей скамейке, накрывшись старым целлофановым пакетом, похожим на большой прозрачный колпак, и всё равно пытался поймать сквозь плотную пелену туч хоть проблеск света. У него, конечно, ничего не получалось, но он сидел и сидел, не уходил. Мне тогда показалось это таким странным и даже немного жалким. Зачем мучиться под дождем, если всё равно солнца нет?
Этот вопрос застрял во мне, как заноза. И однажды, весной, когда снег уже сошел, но земля еще была сырой и холодной, я решился. Я подошел к нему. Он, как всегда, сидел, греясь в лучах неяркого апрельского солнца, и перебирал пальцами бахрому старого шарфа.
- Дедушка, - спросил я, переминаясь с ноги на ногу и чувствуя себя ужасно неловко, - а зачем вы это делаете? Ну, с зеркальцем?
Он медленно, словно выныривая из глубокой задумчивости, повернул ко мне голову. Глаза его были светлые-светлые, почти прозрачные, и в них отражалось небо.
- А ты присядь, - сказал он тихо, но так, что я сразу послушался и плюхнулся рядом на холодную деревянную скамейку. От него пахло старым деревом, сухой травой и еще чем-то неуловимо родным, как от бабушкиного сундука. - Смотри.
Он поднял руку с зажатым в пальцах осколком и поймал луч. Солнечный зайчик запрыгал по мокрому асфальту, добрался до лужи, зажег в ней крошечный костер, потом скользнул по стволу тополя, на котором уже набухли почки, и, наконец, остановился на моей ладони. Я почувствовал тепло. Крошечное, едва уловимое, но настоящее тепло на коже.
- Видишь? - спросил он. - Я не создаю этот свет. Я просто показываю ему дорогу туда, где он нужнее. Солнца много, оно щедрое. А вот до каждого уголка дотянуться не может. Силы у него на это нет. А у меня есть. Вот я и помогаю.
Я тогда не понял глубины его слов. Я просто удивился, что можно вот так, запросто, разговаривать со стариком, и что он не гонит меня, не ворчит, а говорит о каких-то простых, но в то же время удивительных вещах.
- А куда нужнее? - спросил я, разглядывая красноватое пятнышко на ладони, которое уже исчезло.
- А ты смотри, - он снова пустил зайчика. Тот метнулся к подъезду, откуда как раз выходила соседка тётя Зина, вечно хмурая, с тяжелыми сумками в обеих руках. Зайчик на мгновение скользнул по её лицу. Она на секунду зажмурилась, прищурилась, и вдруг, впервые на моей памяти, улыбнулась. Не мне, не старику, а просто так, солнышку. - Вот видишь? - шепнул Егор Лукич. - Там, внутри у человека, если туда свет заронишь, оно тоже откликается. Как росток.
Мы просидели так до самых сумерек. Он больше ничего особенного не говорил, просто иногда пускал зайчиков, а я смотрел. Я видел, как этот маленький огонек коснулся лица мальчишки, который стоял и ждал кого-то, и мальчишка перестал хмуриться. Как он заплясал на окне в квартире, где жила старая, больная женщина, которая никогда не выходила на улицу. Мне тогда показалось, или за стеклом действительно кто-то пошевелился?
С того дня я стал приходить к нему часто. Садился рядом и молчал. Иногда мы перекидывались парой фраз. Он рассказывал мне о птицах, которые прилетают во двор, о том, что сегодня муравьи бегают быстрее - к дождю, о том, как пахнет земля после того, как ее тронет первое тепло. Он учил меня видеть мир не глазами, а как-то по-другому - кожей, сердцем, дыханием.
И вот однажды, когда мы сидели так, греясь на закате, я решился спросить его о том, что меня мучило все эти дни.
- Егор Лукич, - начал я осторожно, - а у вас самого-то свет внутри есть?
Он не ответил сразу. Долго молчал, глядя, как солнце медленно, величественно опускается за крыши домов, разливая по небу оранжевую и розовую краску, которую не смог бы повторить ни один художник. Тени стали длинными-длинными, и весь двор погрузился в густые, синие сумерки, из которых, как светлячки, начали загораться окна.
- Внутри, говоришь, - наконец произнес он. - Это трудный вопрос, парень. Вот смотри на солнце. Оно большое, горячее, дает свет и жизнь всему. А внутри у человека - не солнце. Там, знаешь, что? Там свечка. Маленькая, тихая свечка. У кого-то она горит ровно и ясно, у кого-то коптит и чадит, у кого-то почти погасла от ветра жизненных невзгод. Моя свечка… она уже старая. Воска мало. Но пока она горит, я должен не дать ей погаснуть. А чтобы она горела, ей нужен… ну, как бы тебе объяснить… нужен общий огонь. Понимаешь?
Он взял свою палку и начертил на земле круг.
- Вот это я, - он ткнул пальцем в центр круга. - А это - всё вокруг. Люди, деревья, этот двор, солнце, дождь. Моя свечка не может гореть сама по себе, в пустоте. Она питается от всего, что видит. От улыбки вон той девчонки, от капли дождя на листе, от этого заката. Я пускаю зайчики не только для других. Я для себя это делаю. Я этот свет собираю. Каждым зайчиком, который я отправляю, я протягиваю ниточку к миру. И по этой ниточке ко мне возвращается тепло. Чем больше отдаю, тем больше приходит. Это такой круг.
Он говорил, а я сидел, замерев, боясь пошевелиться. Я тогда был мальчишкой, я не всё понимал из его слов, но сердцем чувствовал: он говорит что-то очень важное, самую главную правду, какую только можно узнать на свете.
- Вот был у меня случай, - вдруг продолжил он, и голос его стал тише, словно он погружался в воспоминания. - Давно это было, еще в войну.
Я весь превратился в слух. Про войну я знал только из книжек и кино, а тут живой человек, который всё это видел.
- Молодой я был тогда, глупый, - начал он, поглаживая свою палку. - В самом пекле оказался, под Сталинградом. Страх, грязь, смерть кругом. И вот в одном бою меня ранило. Контузило сильно, осколком задело. Очнулся я ночью. Лежу в воронке от снаряда, голова гудит, нога не слушается, а вокруг - никого. Ни наших, ни немцев. Тишина, только звезды холодные сверху смотрят. И холод. Страшный холод, который не снаружи, а изнутри идет. Смертный холод. И темнота. Такая густая, хоть глаз выколи. И показалось мне тогда, что свечка моя, про которую я тебе говорил, сейчас погаснет. Вот прямо сейчас. Фитилек маленький-маленький, огонек еле теплится, и ветер, черный ветер смерти, вот-вот его задует.
Он замолчал, и я слышал, как гулко бьется мое сердце в тишине наступающего вечера.
- И что же вы сделали? - прошептал я.
- А ничего, - усмехнулся он. - Лежу и смотрю, как огонек гаснет. И вдруг вижу - рядом со мной, в воронке, лежит другой человек. Наш солдат, молоденький совсем, мальчишка. Мертвый уже. И в руке у него зажат маленький осколок стекла, ну, может, от разбитых часов, или от смотрового окошка какого. И в этом стекле отразилась одна-единственная звезда. Самая яркая на небе. И этот отраженный огонек, такой крошечный, что его и не заметишь, упал мне прямо на лицо. На мою свечку упал.
Он повернулся ко мне, и я увидел, что глаза его блестят.
- И всё. Не погасла. Подпиталась моя свечка от того звездного света, через чужое стекло, через мертвую руку. Словно тот мальчишка мне свою силу передал. Собрал я тогда остатки сил, дополз до своих. Выжил. И с того самого дня ношу с собой этот осколок. - Он вытащил из кармана не зеркальце, а тот самый маленький, невзрачный кусочек стекла, о котором рассказал. - И каждый вечер, когда вижу закат, я вспоминаю ту звезду и того солдата. И пускаю свет дальше. Потому что это и есть жизнь - когда свет переходит от одного к другому. Если его копить в себе, он гаснет. Только в движении он и горит.
Мы долго сидели молча. Я смотрел на звезды, которые уже начали загораться на темнеющем небе, и думал о том, как много их, и каждая, наверное, может стать чьим-то спасением, если найдется тот, кто направит её свет. Егор Лукич не пускал больше зайчиков, он просто сидел, закрыв глаза, и легкая, чуть заметная улыбка блуждала на его лице. Мне показалось, что я вижу, как его внутренняя свечка горит ровным, спокойным светом, и свет этот согревает меня, сидящего рядом.
Прошли годы. Я вырос, уехал из того города, закрутился в водовороте жизни. Учеба, работа, семья, заботы - всё это затягивает, как воронка, и редко когда вспомнишь о чем-то по-настоящему важном. Но иногда, в минуты особой тишины, например, когда смотрю на закат, пробиваясь сквозь стекло электрички, или вижу, как солнечный луч играет в луже после дождя, я вспоминаю Егора Лукича и его скамейку.
Я часто думал: а жив ли он? Наверное, нет. Столько лет прошло. Но его скамейка… мне казалось, что, если я когда-нибудь вернусь, она будет стоять там же, старая, облупившаяся, но родная.
И вот недавно судьба занесла меня в те края. Город разросся, двор изменился до неузнаваемости. Деревянную горку снесли, вместо неё поставили пластиковую, яркую, безликую. Посадили новые кусты, заасфальтировали дорожки. Дом, в котором я жил, покрасили в дурацкий сиреневый цвет. Всё стало другим, чужим, стерильным.
Я с трудом нашел то место, где когда-то стояла скамейка. Её не было. На её месте красовалась новенькая клумба с ровными, скучными цветами, посаженными, как солдаты на параде. Я почувствовал щемящую пустоту в груди. Будто из мира вынули что-то очень важное, какой-то невидимый стержень, на котором всё держалось.
Я присел на корточки рядом с клумбой, провел рукой по земле. Земля была теплой - грело уже совсем не по-апрельски щедрое солнце. И вдруг пальцы мои наткнулись на что-то твердое и острое. Я разгреб землю и увидел осколок стекла. Обычное стекло от бутылки, зеленоватое, выщербленное по краям. Но мне показалось, что это не просто стекло. Я взял его в руку, повертел. Оно поймало солнечный луч и бросило мне на ладонь маленький, дрожащий зайчик. Точно такой же, как много лет назад.
Я сжал осколок в кулаке. Ладонь сразу стала горячей. Не от солнечного тепла, а от другого, внутреннего жара. И в тот же миг я понял, что Егор Лукич никуда не ушел. Его нет на этой скамейке, нет самой скамейки, но свет, который он пускал по миру все эти годы, остался. Он впитался в эту землю, в эти стены, в воздух. И он ждал. Ждал, когда кто-то придет и подхватит его.
Я зачем-то оглянулся. Вокруг, как и в детстве, кипела своя жизнь. Молодая мама катила коляску с близнецами, которые дружно и громко кричали, требуя внимания. Парень в наушниках, отрешенно глядя в телефон, чуть не налетел на столб и вовремя увернулся, выругавшись себе под нос. Две старушки, сидя на лавочке у соседнего подъезда (уже другой, железной и неудобной), о чем-то судачили, активно жестикулируя.
Я посмотрел на запад. Солнце уже начинало свой ежевечерний путь к горизонту, разливая по чистому небу ту самую краску - расплавленное золото и спелую вишню. Я поднял руку с осколком, поймал луч. Он был такой же яркий, живой и теплый, как тогда, в детстве. Дрожащий огонек заметался у меня в руке. Я огляделся: куда его направить?
На стену дома? Но она сиреневая и бездушная.
В глаза маме с коляской? Она усталая и занятая.
И тут я увидел окно на первом этаже. Оно было занавешено плотной, темной шторой, из-за которой не пробивалось ни единого лучика. Окно выглядело слепым, мертвым. Наверное, там живет кто-то одинокий, кто редко видит солнце. Я осторожно, как учил меня когда-то Егор Лукич, направил зайчик прямо в это окно. Луч скользнул по стеклу, на мгновение задержался, пробиваясь сквозь пыль, и, кажется, проник внутрь, чуть колыхнув край плотной шторы.
Я не знаю, увидел ли его кто-то. Не знаю, зажег ли он там маленькую свечку. Но когда я опустил руку, я почувствовал странное, давно забытое спокойствие. Будто внутри у меня, в самой глубине, что-то откликнулось, что-то затеплилось. Моя собственная свечка, которую я, погрязнув в суете, давно не замечал и не берег, вдруг дала о себе знать ровным, уверенным теплом. Она не погасла. Она просто ждала.
Я постоял еще немного, глядя, как угасает день. Вспомнил Егора Лукича, его морщинистое лицо и спокойные глаза, его слова о том, что свет должен двигаться, что чем больше отдаешь, тем больше приходит. И понял, что это и есть самый главный урок, который я вынес из детства. Не формула, не правило, а просто образ жизни. Быть тем, кто протягивает ниточку света от одного уголка мира к другому. Быть проводником. Даже если этот свет - всего лишь крошечный зайчик от старого стекла.
Я убрал осколок в карман. Самый обычный, ничем не примечательный кусок стекла, затертый до матовости землей и временем. Но для меня он стал дороже любого золота. Потому что это был свет, остановленный во времени. Свет, который не кончается.
И вот что удивительно. Я стал замечать, что после того дня что-то изменилось. И не только во мне. Проходя по улице, я стал чаще видеть улыбки людей. Мне казалось, или они действительно стали чуточку добрее? А может, это я сам стал лучше их видеть? Может, та свечка, что затеплилась внутри, осветила и окружающий мир?
Я стал вспоминать ту историю, которую рассказал мне Егор Лукич о войне, о звезде и о мертвом солдате. И меня вдруг осенило. Ведь тот солдат, мальчишка, лежа с осколком в руке, не специально спас Егора Лукича. Он уже был мертв. Но свет, который он поймал своей мертвой рукой, всё равно сделал своё дело. Значит, это не зависит от нашего желания или нежелания. Свет, если он есть, всегда найдет дорогу. Даже через смерть. Даже через время.
Я вспомнил и другую историю. Мне рассказывала моя бабушка. В их деревне, еще до революции, жил один чудаковатый мужик, которого все считали блаженным. Он не работал в поле, как все, а целыми днями ходил по окрестностям и сажал цветы. Просто так, где придется. У дороги, на пустыре, у чьего-то забора. Люди смеялись над ним: «Дурак, лучше бы картошку посадил, есть что будет». А он только улыбался в ответ и сажал дальше. Прошли годы, мужик тот умер. Началась война, потом разруха, потом снова жизнь. И в самую трудную, голодную и злую пору, когда люди озлобились, устали и потеряли надежду, вдруг заметили они, что вся их деревня утопает в цветах. Они росли везде, куда ни кинь взгляд. Дикие, но такие красивые, что душа замирала. И люди, выходя из своих холодных, неуютных домов, видели эту красоту и… улыбались. Злость отступала, усталость становилась легче, надежда возвращалась. И поняли тогда все, что никакой он не дурак был, а самый настоящий мудрец. Он сажал не цветы, он сажал свет. Просто результат его труда пришел не сразу, а через много лет, когда он сам уже ничего не видел.
Вот так и с Егором Лукичом. Его зайчики, которые он пускал каждый вечер, они ведь не исчезали бесследно. Они накапливались. Они пропитывали собой серые стены, усталые лица, скучный асфальт. И в тот момент, когда я, уже взрослый человек, вернулся в этот двор, я вдохнул этот свет. Я подобрал его осколок. И теперь это моя очередь.
Знаешь, ведь это так просто - быть хранителем закатного света. Не нужно быть святым или мудрецом. Нужно просто помнить, что внутри каждого из нас горит свеча. И что её пламя зависит от того, зажигаем ли мы другие свечи вокруг.
Я теперь тоже, когда выпадает свободная минутка, выхожу вечером во двор. У меня нет ни старой скамейки, ни даже того самого осколка (я его храню дома, как реликвию, и иногда просто смотрю на свет через него). Я просто стою и смотрю на закат. А потом, когда солнце почти скроется, я ловлю его последний луч глазами и мысленно отправляю его туда, где, как мне кажется, он нужнее всего. Маленькой девочке, которая боится темноты. Старушке, которая смотрит в окно пустыми глазами. Мужчине, который идет с работы злой и уставший.
И знаешь, это работает. Я чувствую, как внутри разливается тепло. И на душе становится так спокойно и хорошо, будто весь мир на минуту замер в благодарности. И мне уже не важно, смешон я или нет. Потому что я точно знаю: свет, который я отправляю, не пропадет. Он обязательно дойдет до чьей-то свечи и поддержит её огонь.
Я часто думаю: а что, если бы каждый из нас нашел свой способ пускать зайчики? Что, если бы каждый вечер, ровно в час заката, миллионы людей по всей земле, на минуту оторвавшись от своих дел, посылали бы миру маленький лучик света? Пусть даже просто мысленно. Представляешь, каким бы стал мир? Наверное, он светился бы в темноте, как огромный, добрый светлячок.
И вот тут-то и кроется самая главная правда, которую я понял благодаря Егору Лукичу. Мы привыкли думать, что добро должно быть видимым, ощутимым, измеримым. Посадил дерево - молодец. Построил дом - герой. Накормил голодного - святой. А то, что нельзя пощупать руками - улыбку, тихое слово, просто тёплый взгляд, солнечный зайчик на стене - это вроде как мелочь, не всерьёз. Но именно из таких мелочей, из этой невидимой, но постоянной душевной работы и складывается та самая гармония с миром. Не громкая, не показная, а тихая, как дыхание.
Это не подвиг. Это просто жизнь. Жизнь, в которой ты чувствуешь себя не одиноким островом, а частью огромного, светящегося океана. Где каждый твой жест, даже самый незначительный, отзывается в далеком далеке, поддерживая кого-то в трудную минуту.
Помню, как-то давно, еще в институте, я прочитал одну книгу по физике. Там было написано про фотоны, про то, что свет - это частицы, которые могут существовать вечно, если ничто их не поглощает. Они могут путешествовать по вселенной миллиарды лет, пока не встретят препятствие. И я тогда подумал: а ведь и человеческий свет, наверное, так же. Наши добрые чувства, наши мысли, наши поступки - это тоже такие фотоны. Они не исчезают. Они летят сквозь время и пространство. И однажды, может быть, через много-много лет, они упадут на чью-то душу, замерзшую и темную, и согреют её. Так же, как тот далекий звездный свет, отраженный в осколке, согрел когда-то израненного солдата в воронке.
Поэтому, когда ты чувствуешь, что силы на исходе, что твоя внутренняя свечка вот-вот погаснет от ветра житейских невзгод, не жди чуда. Выйди вечером на улицу. Посмотри на закат. Вспомни тех, кому ты когда-то помог, пусть даже самой малостью. Вспомни тех, кто помог тебе. И просто пошли этот свет дальше. Улыбнись прохожему. Скажи доброе слово продавщице в магазине. Пусти солнечного зайчика в окно к соседу. И ты увидишь, как твоя свеча разгорится с новой силой. Потому что она питается от света, который ты отдаешь. Так устроен этот мир. И это, пожалуй, самое удивительное и прекрасное в нём.
Я не знаю, встречу ли я когда-нибудь еще человека, похожего на Егора Лукича. Наверное, нет. Такие люди уникальны. Но я точно знаю, что теперь в мире есть еще один хранитель закатного света. И я буду стараться делать свою работу честно, пока горит моя свеча.
Ведь в этом и есть, наверное, всё счастье. Не в том, чтобы накопить свет в себе, а в том, чтобы стать для него проводником. Чтобы, глядя на тебя, загорались другие. Чтобы, когда тебя не станет, свет твой не погас, а продолжил свой путь в тех, кого ты когда-то коснулся своим маленьким, дрожащим зайчиком. И так - до бесконечности.
Вот такая история. Простая и сложная одновременно. Как всё в этой жизни. И если ты сейчас, дочитав до этих строк, почувствовал в груди хоть крошечное тепло, если на миг захотелось выглянуть в окно и посмотреть на небо - значит, и до тебя добрался тот самый свет. Значит, и твоя свеча откликнулась. И это самое главное.
А мне пора. Солнце уже клонится к закату, и я должен идти. Дело есть.
Вот так, в тихом вечернем свете, зажженном когда-то руками одного старого человека и переданном через годы случайному мальчишке, и открывается простая истина: мы все - звенья одной бесконечной цепи, по которой, как по живым проводам, течёт тепло, и единственный способ не дать ему иссякнуть - это передавать его дальше, не задумываясь о том, кто и когда примет его на другом конце, потому что сам акт дарения и есть источник неугасимой внутренней силы, превращающий нашу короткую жизнь в вечный, ни на миг не прекращающийся рассвет.
ВСЕ ЛУЧШИЕ МЕМЫ и ПРИТЧИ - ЗДЕСЬ 👇
.
Друзья, если вам нравятся мои публикации - вы можете отблагодарить меня. Сделать это очень легко, просто кликайте на слово Донат и там уже как вы посчитаете нужным. Благодарю за Участие в развитии моего канала, это действительно ценно для меня.
Поблагодарить автора - Сделать Донат 🧡
.