Уроженец Нижнего Новгорода, 18-летний Милий Балакирев попал в Петербург в 1855 году. Вскоре ему удалось встретиться с кумиром — отцом русской музыки Михаилом Глинкой. От Глинки Балакирев перенял преклонение перед фольклором и особую любовь к восточной музыке — позднее ученые назовут эту традицию «Восток глазами русского».
Спустя три года Балакирев первым из отечественных композиторов отправился в фольклорную экспедицию. Он проплыл на пароходе по Волге от Нижнего Новгорода до Астрахани, всюду выходя на берег и записывая народные песни.
Позднее Милий Алексеевич трижды отправлялся на Кавказ — поправить здоровье и вдохновиться местами, которые воспел его любимый поэт — Лермонтов.
Во время второго приезда Балакирев встретил гостеприимного черкесского князя по имени Исмаил Урусбиев. От него он и услышал плясовую «Исламей». Мелодия этого танца, который был кабардинской разновидностью лезгинки, надолго поселилась в голове Балакирева, так что в итоге он решил создать на ее основе виртуозную фортепианную пьесу.
Балакирев блестяще владел фортепиано, но королем всех пианистов считался Николай Рубинштейн, будущий основатель и директор Московской консерватории. Балакирев написал вещь настолько трудную, что современники говорили: такое может сыграть только Рубинштейн.
Балакирев долго искал вторую, лирическую тему, которая составила бы идеальную пару лезгинке, — и, наконец, нашел ее среди любовных песен крымских татар. Национальные различия между двумя темами совершенно его не смущали — такова была традиция «Востока глазами русского», в которой персидская музыка могла прекрасно уживаться с арабской или даже испанской. Идею «дружбы народов» Балакирев весело реализовал в репризе «Исламея»: там он поставил ремарку «в темпе трепака», словно заключая татарскую и кабардинскую мелодии в русские объятия.
Когда Балакирев в последний раз отправился на Кавказ, он сыграл начало «Исламея» своему другу-князю. Лучшим признанием стала реакция 80-летнего старика, сидевшего рядом: тот вскочил с места и пустился в пляс, говоря: «Как можно слушать эту музыку сидя — ведь играют наш „Исламей“.
Пьесу Балакирева обожал величайший виртуоз эпохи Ференц Лист, который задавал учить «Исламея» своим самым технически оснащенным ученикам. А уже в ХХ веке, когда Балакирев доживал последние годы, в далеком Париже его музыкой вдохновлялся Морис Равель. Создавая свой фортепианный цикл «Ночной Гаспар», он говорил, что специально хочет сочинить вещь еще более трудную, чем «Исламей» Балакирева.
Удалось ли ему это? Мнения расходятся: многие пианисты и сегодня считают «Исламей» вершиной виртуозного репертуара. Но главное, конечно, не в технических трудностях — а в неповторимом тонусе этой музыки, который способен закружить в танце даже стариков.