Знаете, что самое страшное в учебниках истории? Они чистенькие. Там парады, ударники, стахановцы с отбойными молотками, стройки пятилетки. И ни слова о том, что творилось в обычных селах и городах, когда заканчивался парад.
Я копался в архивах и наткнулся на документы, от которых мороз по коже. Спецсообщение милиции от 17 сентября 1933 года. Читаешь – и не веришь: это же про нашу страну, про людей, которые вроде как строили светлое будущее.
Когда закон самосуда был главнее Уголовного кодекса
Село Сабковка, Уманский район, Украина, июнь 1933-го. Местный сельсовет задержал троих мужиков по подозрению в краже коровы. Казалось бы, дело житейское: посадили бы в кутузку, суд разобрался. Но нет. Заместитель председателя сельсовета Безверхний, секретарь комсомольской ячейки Мазур и четверо колхозников решили иначе. Они избили задержанных, а потом добили топором. Трупы зарыли в разрушенном погребе.
Это не бандиты с большой дороги. Это власть на местах. Официальная. Партийная.
А вот еще случай оттуда же: село Кабани, тот же район. Группа активистов во главе с председателем сельсовета Дищенко за май-июнь 1933 года учинила самосуды над четырьмя подозреваемыми в кражах. Все четверо умерли от побоев.
И таких историй – десятки. В польской колонии Щепетовского района председатель колхоза Боркун поймал мужика с краденым картофелем. Запер в амбар, поставил охранять завхоза. А когда уехал по делам, завхоз с двумя колхозниками взяли и повесили вора прямо там.
Понимаете? Картошка. Обычная картошка стоила человеку жизни. И вешали его не уголовники, а свои же колхозники, которые утром, возможно, пели "Интернационал" на собрании.
В сводках Главного управления милиции за 1933 год есть еще страшнее факт: колхозные активисты забили насмерть женщину, которую поймали в поле за кражу колосьев. Она собирала колоски, чтобы дети не умерли с голоду. А ее убили. Как бешеную собаку.
Самозванцы: выжить, прикинувшись героем
Но была и другая сторона той жизни – люди, которые выживали не топором, а фантазией. Изучая архивы, историки нашли удивительный феномен: в 1920-30-е по стране бродили толпы самозванцев, и это были не только уголовники.
Сергей Месхи приехал в Москву с Кавказа в начале 1920-х. Назвался "героем Гражданской войны" и "27-м бакинским комиссаром". И ведь поверили! К 1935 году он дорос до директора московского отделения "Интуриста". Поймали случайно – из-за каких-то сексуальных преступлений, а не потому, что кто-то проверил его героическое прошлое.
А был парень из Тифлиса по фамилии Халфин. Он звонил в учреждения, представлялся сотрудником комсомола и давал сам себе рекомендации: "К вам придет прекрасный парень. Всячески рекомендую комсомольца Халфина". И прошел по этой схеме сначала в Наркомат внешней торговли, потом в Наркомат юстиции. Пока не споткнулся на документах.
В 1925 году в Москве поймали одного мошенника. При обыске нашли у него документ, подтверждающий участие в революции 1905 года. Проблема была только одна: арестанту было 25 лет. В пять лет он, видимо, уже баррикады строил.
Особо талантливые создавали целые учреждения. Некий Левяго основал "Центральное управление по оказанию научно-технической помощи и внедрению новейших достижений в строительную промышленность". Заказал официальные печати, открыл счет в банке, набрал заказов на пропагандистские плакаты – и получил на счет 18 тысяч рублей.
Письма наверх: "Простите, товарищ Сталин"
А еще была эпистолярная лихорадка. Люди писали вождю. Много. Искренне. Страшно.
В январе 1936 года главный редактор "Правды" Лев Мехлис пишет Сталину покаянное письмо. Там такие строки: "Не выдержали нервы... Трудно мне. За последние годы оттянули от нас немало людей... Руководить приходится в обстановке, когда нет секретаря редакции, нет утвержденного зама... Сплошная бессонница замучила. Засыпаю в 11–12 утра".
Человек на вершине власти, приближенный к Сталину, и тот пишет: "Пора освобождать". И униженно просит прощения за "неприятную минуту, которую доставил".
А что говорить о простых людях? Историк Шейла Фицпатрик точно заметила: в СССР сталинской поры "темные пятна" в биографии могли годами оставаться незамеченными, но в любой момент их могли извлечь на свет как изобличающую улику.
В Обществе политкаторжан, куда вступали бывшие революционеры, чтобы получать пайки и льготы, таких "темных пятен" хватало. Михаил Степанов скрыл, что до революции судился за убийство, и даже подделал архивную справку – так искусно, что архивист не сразу понял подлог. Дмитрий Ермаковский сделал то же самое. А Иван Наумов в 1918-м расстрелял князя Меньшикова без суда, в 1922-м – еще двоих "по подозрению в мошенничестве". Когда его исключали, он возмущался: мол, у вас "буржуазно-ханжествующая психология", а я чист перед революцией.
Что это было?
1920-30-е – это время, когда старый мир рухнул, а новый еще не выстроил твердых правил. В этой щели между "было" и "будет" люди сходили с ума по-разному. Одни брали топор и шли "восстанавливать справедливость" прямо на месте кражи. Другие надевали маски героев революции и плыли по течению, пока волна не разбивала их о скалы. Третьи писали письма в Кремль, надеясь, что там поймут, простят, защитят.
И все это – не черно-белая картинка из учебника. Это живые люди. Которые утром могли голосовать за сталинскую Конституцию, а вечером вешать вора в амбаре. Или притворяться комиссаром, чтобы прокормить семью. Или плакать от бессонницы в кабинете главной газеты страны.
Страшное время. Но наше. И не знать его таким – значит не знать вообще ничего.