К тридцати годам столичный хирург-онколог Петр Никифорович проконсультировал сотни людей, болеющих раком щитовидной железы. Но когда коллега-узист водил датчиком по его шее, описывая опухоль и метастазы, Петр из высокого мира отточенной техники и самых свежих научных данных о заболевании рухнул в кресло пациента — напуганного и уязвимого.
Он с детства знал, что назван в честь деда — известного в Смоленске хирурга-онколога, заведующего кафедрой онкологии, кандидата медицинских наук, доцента, который лечил людей с онкологическими диагнозами и сам умер от рака.
Наследуя имя и профессию Никифоровича-старшего, меньше всего Петр ожидал, что злокачественная опухоль тоже выберет его. Ведь так не бывает.
Конец октября 2021 года, вечер. Поток пациентов с самого утра, а это только одна из нескольких работ. На улице тоскливо и холодно, дома — одиноко, Петр недавно расстался с девушкой. Звонит врач-патоморфолог, коллега Петра — спрашивает, зачем он написал свою фамилию на стеклах. «Этот биоматериал — мой», — отвечает Петр. «У тебя рак», — говорит голос в трубке.
Несколько дней Петр провел в сюрреалистическом тумане — не понимал, что происходит, почему именно он и как мог упустить момент. Затем забывался, играл в PlayStation, общался с друзьями, снова вспоминал, плакал, пытался взять себя в руки. Потом пришел на работу:
Через день нужно ехать в Питер на операцию, а ты объясняешь пациентам, что от этого заболевания обычно не умирают. И думаешь — кому ты это рассказываешь? Себе или людям?
«Бабушка — врач, мама — врач. И ты тоже врач»
В небольшом Смоленске носить фамилию известной врачебной династии для ребенка сродни предопределению — ты точно знаешь, кем будешь, когда вырастешь. Бабушка Петра по отцу — врач, мама — акушер-гинеколог, много лет руководила роддомом. Дед — хирург-онколог, преподаватель медуниверситета, местная легенда. Петр не был с ним знаком: дедушка болел раком поджелудочной железы и умер в 50 лет, незадолго до рождения внука. В честь него Петра и назвали.
До десятого класса мальчик планировал быть программистом — дома появился компьютер и возможность в свободное от школы время посещать курсы. Но когда встал вопрос о поступлении — обсуждение, как вспоминает Петр, длилось недолго: «Бабушка — врач, мать — врач. Куда ты пойдешь? Ты тоже врач. Поздравляю».
И все. Принял реальность. Ходил к репетиторам, готовился, поступил на бесплатное, втянулся. В семье про деда говорили мало, но в медуниверситете Петр увидел, что память о дедушке живет своей особой жизнью: на любой кафедре студента встречали вопросом «Вы его внук?» Он рассказывает, что именно это чувство — «нельзя облажаться» — «бустануло» его учебу: появилось ощущение планки, ниже которой не можешь опуститься.
Петр попал в сильную группу — и первые два года учеба была скорее соревнованием, чем осознанным движением к профессии. Но признается: до третьего курса желания стать врачом по-настоящему не возникало. Это было обучение ради результата и фамилии, которой нужно соответствовать.
А потом все поменялось: Петр приехал на стажировку в Берлин — и увидел хирургию, которая выглядит как совершенный живой организм, где команды работают слаженно, а операционные напоминают высокотехнологичные лаборатории. Никифорович влюбился в этот большой мир, после которого возвращаться в Смоленск уже казалось невозможным — как и невозможно избегать очевидного: он хочет быть хирургом.
Окончив ВУЗ с отличием, Петр попал в 36-ю больницу в Москве, в интернатуру по общей хирургии. Там впервые оказался в отделении эндокринной хирургии, специализирующемся на щитовидной железе. Она — с ее нервами, сосудами, рисками — требовала тончайшей механики, деликатности и терпения. «Разбираешь не бомбу, конечно, но очень похоже», — вспоминает врач.
Желая развиваться в этом направлении, Петр пошел получать сертификат по «Онкологии» в отделение опухолей головы и шеи Московского онкологического института имени П.А. Герцена, где в 24 года стал одним из самых юных младших научных сотрудников. Семейные истории к тому времени были позабыты, московская жизнь не давала времени на подумать.
Два года Петр жил в режиме «работа-дом-работа», выступал на международных конференциях, занимался наукой, учился у старших коллег. И однажды — совершенно буднично — нащупал на шее какой-то узел.
Вежливая опухоль
Узи показало кисту шеи. Цитология — тоже ничего угрожающего: случается, что в кистозной жидкости нет опухолевых клеток, поэтому пункция может быть ложно успокаивающей. А кисты шеи сами по себе — вполне обычная находка, которую нередко просто наблюдают.
Петру тогда было 25 лет, и он, уже работая с онкологическими пациентами, смотреть на собственную шею особенно не хотел: «У меня был избегающий тип отношений со своим заболеванием. Если специалисты называют образование «кистой», то мозг хватается за эту мысль с облегчением».
Версию про кисту Петр принял быстро и с удовольствием. Он сделал УЗИ, пункцию, отправил материал на генетические исследования — все выглядело нормально. И следующие пять лет жил с этим образованием, катался с ним по стране и миру, ездил на стажировку в США, оперировал других людей — и делал вид, что все нормально.
На самом деле это уже был метастаз папиллярного рака щитовидной железы. Медленного и настолько «тактичного», что позволял жить с собой годы.
А в 2019 году Никифорович пришел работать в Эндокринологический центр и увидел, что злокачественные образования щитовидки — это не только хирургия, но и радиойодтерапия, диагностика, мультидисциплинарные решения.
Узнал Петр о своей опухоли почти случайно. Осенью 2021 года к нему на прием пришла пациентка с подозрением на «кистозный метастаз». Такие случаи врач видел регулярно, и часто молодые хирурги путают их с обычными доброкачественными кистами шеи. Был поздний вечер, около восьми, конец октября. Петр посмотрел ее УЗИ, увидел характерную картинку — и в голове щелкнуло: «Слишком похожа на мою».
Пошел к коллеге-узисту: «Поставь, пожалуйста, датчик». Коллега посмотрела и сказала: «Ты что, дурак? У тебя рак щитовидки с метастазами». Отправил на пункцию — результаты подтвердили очевидное.
Через час (это был четверг) Никифорович уже звонил петербургскому хирургу Роману Черникову, которого недавно приглашал на конференцию: «У меня рак щитовидки. Когда могу приехать?» «Приезжай в понедельник».
«Когда узист водит датчиком и молчит — это ад»
Первые два дня Петр провел в состоянии «какого черта происходит». В этот момент он был одинок — недавно как назло закончились отношения. Родителям не стал говорить о диагнозе — считал, что это только их растревожит.
Потом собрался, ушел в работу. Он знал все про свою болезнь: что прогноз отличный и даже метастазы не делают его опасным, а умереть от папиллярного рака невозможно. Он понимал потенциальный диапазон осложнений и то, что происходит на операции, — иногда слишком хорошо.
Когда мы кому-то делали разрез на шее, я ловил себя на мысли: со мной будут делать то же самое, а я этого совершенно не хочу.
Но знание не отменяет страха. И впервые Петр оказался по другую сторону — в кресле пациента, уязвимого, зависимого, вынужденного довериться другим. «Страшно ли было? Когда о раке не говорили — нет. Но как только появлялось напоминание — да. Когда узист молчит и водит датчиком по шее — это ад. Мир проваливается».
С тех пор он всегда говорит узистам: «Пожалуйста, комментируйте, что вы делаете. Пациенту очень страшно, и он ничего не понимает». Петр объясняет это через метафору фрирайда (катания в горах вне подготовленных трасс): когда ты едешь по незнакомому маршруту, инструктор говорит «не переживай, справишься», но если ты тревожный человек, то нужно понимать, куда именно ты сейчас поедешь, что тебя ждет. Так же и в диагностике: многих людей спасает простое проговаривание шагов.
Пациенту нужна возможность спросить о чем угодно. Мне помогает фраза: “Вы можете задать самые, по вашему мнению, глупые вопросы”. Когда люди понимают, что им не нужно стесняться, они начинают говорить. И это многое меняет.
После операции Петру, по иронии, достались все возможные осложнения — низкий уровень кальция, проблемы с голосом из-за ослабленного гортанного нерва, — все то, о чем он раньше спокойно рассказывал пациентам. Но эти последствия оказались обратимыми. Петр провел два дня в больнице, потом три дня жил в Петербурге, вернулся в Москву, закрыл больничный и пошел работать.
Бабушкина чуйка
Отношения с собственным диагнозом у Петра долго оставались такими же, как у родственников: «Раньше меня всегда бесило, когда родные болели и мне не рассказывали, — вспоминает врач. — А потом понял, что сделал то же самое». В первые месяцы после операции он все еще не поделился ни с кем из родных.
Первой узнала бабушка по материнской линии. Бухгалтер, спортсменка по образу жизни и человек с феноменальной интуицией, она в свои 70 «живет на чуйке», как шутит Петр. Он приехал в Смоленск спустя три-четыре месяца после операции, был одет в водолазку — вполне по погоде. Бабушка подошла, оттянула воротник, ткнула пальцем в шею и спросила: «А это что у тебя?» Так новость ушла дальше по цепочке.
Мама позвонила почти сразу — плакала, спрашивала, что происходит. «Я ей говорю: все нормально. Просто, кажется, имена родственников все же влияют на нас», — смеется врач.
С отцом получилось иначе: в тот момент у него были проблемы с сердцем, поэтому Петр решил, что говорить ему о раке не время. Вышла почти абсурдная сцена. Сын, только что перенесший операцию, сидел в кафе, слушал рассказы отца о его госпитализации по поводу фибрилляции предсердий, а на вопросы о себе просто кивал: «Да, да, все хорошо». Об опухоли Петр рассказал папе через год.
«Да, сейчас неприятно, но за лечением есть целая жизнь — и ее нужно прожить»
Петр оперировался в Петербурге — в Москве принципиально не хотел лечиться у врачей, с которыми работает, в случае возможных осложнений. Восстановился, вернулся к работе, через месяц впервые пошел к психологу, а через пару месяцев поехал кататься в Сочи, где познакомился с будущей женой Ксенией. Но перемены в жизни Петр скорее связывает не с болезнью, а с накопленным опытом:
Если написать красивую историю, можно сказать, что все изменилось после рака. Но если честно — все изменилось потому, что я стал взрослее.
К тридцати годам, когда Петр пережил рак щитовидной железы, у него появились разные опоры: серьезные отношения, спорт, взрослая потребность в балансе между работой и жизнью, и понимание, что тело — не бесконечный ресурс, а инструмент, о котором нужно заботиться. С маленьких шагов он начал выходить в большой внешний мир: сноуборд, серфинг, фрирайд, или «снегосерф», как шутит врач, походы, поездки, умение отдыхать, а не только работать.
При этом опыт лечения стал важной частью его врачебной оптики.
Мне сводило ногу месяца два после операции — я ехал за рулем и понимал, что не могу нормально рулить, потому что нога немеет. Шея болит, шов тянет, кальций падает, — рассказывает Петр. — Нужно помнить: есть день после, есть полгода после. Это важные фразы. Ты объясняешь людям: “Да, сейчас неприятно, но за этим есть целая жизнь — и ее нужно прожить”.
«Врача можно поменять. Здоровье — нет»
Эндокринная хирургия оказалась тем редким видом хирургии, где удача, техника и наука соединяются так, что врачу есть чем помочь почти каждому. Щитовидная железа — важный орган, дирижер метаболизма, температуры, энергии. Но ее рак (кроме редкого анапластического) — один из самых безопасных и контролируемых.
Подходы сильно изменились, и сегодня онкологам чаще, чем раньше, важно не делать избыточных шагов. А дополнительные вмешательства и агрессивная терапия иногда создают больше рисков, чем пользы.
Во время операции
Мне делали радиойодтерапию, но сейчас я знаю, что она мне, вероятно, была не нужна, — рассказывает Петр. — Мы все больше уменьшаем активность, потому что любое лишнее лечение повышает риск осложнения.
Пережив собственный диагноз, Петр очень хорошо понял простую вещь: даже когда ты врач, в момент болезни перестаешь быть специалистом и превращаешься в человека, который гуглит самые глупые, как ему кажется, вопросы. «Ты можешь быть очень умным, но когда это случается с тобой, у тебя происходит смена роли: ты уже не врач, ты пациент».
Он вспоминает, как сам искал информацию — и удивлялся, что человеческие, понятные объяснения чаще попадались на иностранных ресурсах. Все собиралось по крупицам: «Когда ты в аффекте, мозги не соображают, и даже очевидные вещи становятся непонятными». Петр ловил себя на том, что задает руководителю «идиотические вопросы», хотя сам десятки раз объяснял те же процессы пациентам.
Очень часто ко мне приходят люди, которых напугали. Сказали, что нужно удалять всё и сразу. Но они напуганы не раком — они напуганы неизвестностью. И здесь нужна разъяснительная работа. Врача можно поменять. Здоровье — нет.
Сегодня Петр продолжает оперировать, читать лекции, консультировать, вести телеграм-канал, где простым языком объясняет сложные вещи. И помогать пациентам, в том числе с единственным серьезно угрожающим жизни раком щитовидной железы — анапластическим.
Врач посвятил этой агрессивной форме заболевания кандидатскую диссертацию: «Комбинированное лечение анапластического рака щитовидной железы с применением ингибиторов мутаций». Пытаясь расширить возможности лечения такого редкого и трудного рака, в работе он описал варианты улучшения диагностики и подходов к терапии, включая применение ингибиторов BRAF.
На лекции
В 2025 году Петр начал сотрудничать с фондом «Не напрасно» и написал несколько статей про рак щитовидной железы в рамках нового раздела онлайн-энциклопедии «Онко Вики» об опухолях головы и шеи. Он считает, что это очень важно — чтобы у людей был доступ к проверенной и при этом понятной информации.
Своим пациентам врач объясняет, что на самом деле происходит при диагнозе, почему не все нужно лечить срочно и не всегда требуется операция.
Петр вспоминает случай с женщиной, которая сильно переживала насчет выбранного способа лечения. Чтобы успокоить ее не только с помощью статистики и клинических рекомендаций, он сказал так: «Если идти на костер и за что-то гореть, то за свое предложение я готов, потому что уверен, что оно вам поможет».
Для Петра такая ситуация — про честность, знания и медицину, которая возвращает человеку контроль и спокойствие.
Автор: Лара Юрьева, выпускающий редактор онлайн-энциклопедии «Онко Вики»
Это канал фонда «Не напрасно». Более 15 лет мы обучаем врачей, продвигаем доказательную медицину, поддерживаем людей с онкологическими заболеваниями и их близких.
А также развиваем платформу бесплатных сервисов «Все не напрасно» для всех, кто интересуется или вынужден знать больше о раке:
- Тест «Скрин» — система персональных рекомендаций по профилактике рака. Это тестирование, в котором вы отвечаете на вопросы о поле, возрасте, образе жизни, заболеваниях у близких родственников, а затем на основании ответов алгоритм системы составляет для вас план необходимых обследований.
- Бесплатная онлайн-справочная «Просто спросить» для онкологических пациентов и их близких. Специалисты помогут узнать больше о диагнозе, возможных вариантах лечения, необходимых обследованиях и возможностях медицинской помощи в вашем регионе. В том числе — подскажут, где можно получить второе мнение.
- Издание «Профилактика Медиа» для тех, кто интересуется медициной, хочет узнать больше об онкологических заболеваниях.
Что еще почитать:
- Телеграм-канал Петра Никифоровича
- Раздел о раке щитовидной железы в онлайн-энциклопедии «Онко Вики»
- «Я бы записал видео для сына, чтобы он услышал, какой голос до болезни у меня был»: история о редком осложнении при раке щитовидной железы
- «Если тебе больно и ты не знаешь, как себе помочь, — помоги другому». Александра Павлова — о борьбе против рака щитовидной железы и жизни после лечения