В последний день зимы, 28 февраля, родился великий советский и российский ученый, мэтр русской филологии, выдающийся литературовед и культуролог – Юрий Михайлович Лотман. Человек, чье имя знает каждый начинающий филолог и даже почти каждый старшеклассник.
Имя Юрия Михайловича Лотмана неразрывно связано с русской культурой. Оно возвышается над концом XVIII и первой половиной XIX веков, оживляя лица, нравы, возрождая быт и традиции, вдыхая жизнь в саму историю. Мы вспоминаем Лотмана, изучая труды Александра Николаевича Радищева и Николая Михайловича Карамзина, читая Александра Сергеевича Пушкина, Михаила Юрьевича Лермонтова, Николая Васильевича Гоголя. Лотман стоял у истоков структурализма, создал одни из ключевых трудов о поэтике и культуре. Его вклад в развитие русской науки велик и бесценен.
«Юрий Михайлович Лотман и в целом московско-тартуская школа <…> были для нас, для идей «логики диалога логик», для нашей философии культуры — одним из самых насущных Собеседников. Вне общения с этим Собеседником наше мышление было бы невозможным, каким-то ущербным».
(«Ю. M. Лотман и будущее филологии», В. С. Библер)
Что стояло за этой личностью? Какой силой была наделена она? Что пришлось пережить и чему научиться прежде, чем стать Лотманом? Об этом в тексте Яны Галиной.
Юрий Михайлович Лотман родился в 1922 году в Петрограде. В июле 1923 года семья будущего ученого переехала в большую квартиру на Невском проспекте (в те времена улица носила название «проспект 25 Октября»). Дом, в котором поселились Лотманы, был известен в истории Петербурга как один из самых старинных доходных домов: в XIX веке в нем располагалась кондитерская Вольфа и Беранже, где собирались литераторы. Оттуда же отправился Александр Сергеевич Пушкин на свою последнюю дуэль. Место, где вырос Юрий Михайлович Лотман, было пропитано историей.
Уклад Лотманов был в лучших традициях интеллигентной семьи: прогулки по городу, посещения музеев и театров, совместные чтения вслух. «У нас в семье детям дарили только книги. На это денег ни при каких обстоятельствах не жалели», – вспоминал Юрий Михайлович в «Не-мемуарах».
«Когда Юра в первый раз вместе с сестрами и с отцом пришел в Эрмитаж, ему было три года, и контролер не хотел его пустить, говоря, что он слишком мал. Юра важно достал из кармана своего бархатного костюмчика дедушкины серебряные часы, которые, конечно, не шли. Это тронуло старого контролера, и он сказал, что не пропустить такого посетителя невозможно».
(«Мои воспоминания о брате Юрии Михайловиче Лотмане. Детские и юношеские годы», Л. М. Лотман)
Юрий Михайлович и его сестры учились в одной из лучших в те времена школ города – «Петришуле», а с домашними учителями занимались музыкой, немецким и английским языками, рисовали и даже выпускали рукописный журнал «Маленький ученый». Атмосфера в доме Лотманов была наполнена искренним стремлением к познанию.
С детства Лотман отличался добротой и мягкостью, веселостью и легкостью характера. Причиной тому – атмосфера в доме. Она рождала не только интерес к науке, но и развитие души. Лотман вспоминал: «У нас была хорошая семья и хорошее детство...».
«Юра как младший пользовался некоторыми небольшими привилегиями, от которых он всегда великодушно отказывался. Так, например, «эксклюзивную» мандаринку, которую он получал, он неизменно делил на всех, строго проверяя, чтобы всем досталось. Когда кому-нибудь случалось провиниться, например, мне — разбить чашку, он предлагал: «Ребяточки! Я скажу, что это сделал я, мне не достанется, я маленький!».
(«Мои воспоминания о брате Юрии Михайловиче Лотмане. Детские и юношеские годы», Л. М. Лотман)
Когда Лотман учился в старших классах, в их доме стали появляться университетские товарищи Лидии Михайловны Лотман – старшей сестры Юрия Михайловича. Они быстро приняли Юрия в свой круг. «Юра был по развитию на одном с ними уровне, но по характеру совершенное дитя, с отроческими перепадами настроений и озорством», – вспоминала Лидия Михайловна.
«В нашей среде были такие интересные и яркие личности, как И. 3. Серман, Г. П. Макогоненко, Е. И. Наумов — художественно одаренный чтец стихотворений, а впоследствии и лектор. Но совершенно особенное значение для Юры имела встреча с А. М. Кукулевичем и его другом, введенным им в наш дом, Александром Сергеевичем Данилевским».
(«Мои воспоминания о брате Юрии Михайловиче Лотмане. Детские и юношеские годы», Л. М. Лотман)
В 1939 году Юрий Лотман поступил на филологический факультет Ленинградского университета. Этот выбор стал судьбоносным. Юрий Михайлович с упоением приступил к учебе, оставив школьное озорство и легкомыслие. Его увлекла университетская жизнь, захватили новые предметы и, конечно, восхищали преподаватели. Уже на первом курсе Лотман познакомился с Г. А. Гуковским, В. Я. Проппом, М. К. Азадовским и Н. И. Мордовченко.
Университетская жизнь одухотворяла, вселяла ощущение истинного счастья и безмятежности. Но эта идиллия продлилась недолго.
«По собственному позднему признанию, Юра был в начале своей университетской жизни счастлив. Его увлекали занятия, он любил своих товарищей, ему нравились девушки его группы, многие из которых были талантливы и остроумны. Это счастливое время Юры — 1 год и 2 месяца, которые он пробыл в университете до призыва в армию».
(«Мои воспоминания о брате Юрии Михайловиче Лотмане. Детские и юношеские годы», Л. М. Лотман)
Осенью 1940 года Лотмана призвали в армию и распределили в артиллерию – связистом. В день отъезда, всего через несколько часов после прощания, со станции Бологое он послал первое письмо домой. Начавшаяся переписка продлилась до 20 ноября 1946 года.
Военные письма Лотмана пропитаны тоской по дому, тревогой о будущем, страхом настоящего и, что поразительно, свойственным ему оптимизмом.
«Мне чертовски везет, и устроился я очень неплохо. <…> Повезло еще мне и в том, что попали мы, когда кадры огневиков были уже набраны, и мы все попали во взвод управления...».
(«Из письма родителям и сестрам. 7 ноября 1940 года», Ю. М. Лотман)
Во время Великой Отечественной войны Юрий Михайлович Лотман был контужен. В 1945 году его направили на срочную службу, которую провел в советской оккупационной зоне Германии. В 1946 году Юрий Михайлович был демобилизован и продолжил учебу.
Следующие годы в университете прошли не менее увлеченно, чем до мобилизации, несмотря на душевные изменения, пережитые в годы войны. Лотман делал большие успехи в области литературоведения. Однако карьера ученого в Ленинграде ему была недоступна. По совету сокурсницы в 1950-м году, после окончания ЛГУ, Лотман уехал в Тарту, где вскоре начал внештатно преподавать в Тартуском университете.
«У меня полный порядок. Все хорошо. Я читаю лекции в институте и один месяц буду замещать лектора в университете, а если это пройдет хорошо — в будущем полугодии буду читать в университете спецкурс по Радищеву».
(«Из письма матери Александре Самойловне Лотман, сестрам Виктории Михайловне Лотман и Инне Михайловне Образцовой и Юрию Николаевичу Образцову. 11 сентября 1950 года», Ю. М. Лотман)
Официально должность профессора (и заведующего кафедрой русской литературы) в Тартуском университете Лотман получил спустя всего четыре года, защитив незадолго до этого кандидатскую диссертацию.
«Эта "вторая жизнь" принесла Юрию Михайловичу Лотману много новых трудов, большие и малые тревоги, но, конечно, и много больших и малых радостей. Потому что по натуре своей он был счастливый человек».
(«Мои воспоминания о брате Юрии Михайловиче Лотмане. Детские и юношеские годы», Л. М. Лотман)
Юрий Михайлович сохранился в памяти студентов и коллег как потрясающий преподаватель, способный увлечь своим предметом не только филологов. Он был великим оратором. И даже неточности в дикции и сбивчивость интонаций не портили его речь. Несовершенства приближали слушателей к моменту рождения мысли со свойственной ей спонтанностью и стихийностью.
«Противиться обаянию его речи было невозможно. Даже речевой порок — сильное заикание вследствие контузии — воспринимался как необходимая черта его неповторимого стиля».
(«Из мемуаров бывшего студента-заочника», С. М. Даниэль)
Мы все знаем Юрия Михайловича Лотмана как ученого с мировым именем. Но ничего не знаем о том, каким он был ребенком, чем увлекался и с кем дружил; не знаем, о чем мечтал, будучи юношей, и чего боялся, отправляясь на войну; не знаем, почему влюблялся и как тяжело переживал смерть своей единственной жены Зары Григорьевны Минц.
Юрий Михайлович был прекрасным семьянином, «любил угощать внуков и внучек конфетами, умиляясь малышам и любуясь подрастающими девочками». Он отлично готовил, радуя близких вкусной домашней едой.
«Юра все делал талантливо, в Тарту в их семье он был главным поваром <…>, и, пожалуй, я нигде не ела более вкусной жареной индейки или запеченного в фольге окорока».
(«О Юрии Михайловиче Лотмане — снизу вверх», В. А. Каменская)
Современники отмечают доброту Юрия Михайловича, чуткость его сердца и стремление к заботе. Конечно, детская легкость и веселость с годами покрылись налетом жизненных невзгод. Но его сердце не очерствело. Он был наделен удивительной способностью понимать другого: «Эта его особенность — богатство сердечного воображения — объясняет письма, которые мы от него получали», – сестра Лотмана.
В последние годы здоровье Лотмана стремительно ухудшалось. В мае 1989 года его разбил инсульт. А в октябре 1990 года неожиданно умерла жена. Ее смерть Лотман переживал тяжело. Воспоминания тех лет наполнены невыносимой горечью.
«В день Зариной кончины долго сидел на ее могиле, там хорошо — поют соловьи». (Юра ошибается — речь идет о Зарином дне рождения, а не о дне кончины, умерла она глубокой осенью, когда соловьев нет)».
(«О Юрии Михайловиче Лотмане — снизу вверх», В. А. Каменская)
Спустя еще два года он перенес новый микроинсульт, а затем – еще один. Здоровье слабело. Теперь даже ведение лекций было тяжелой задачей. Лотман забывал имена и даты. А сил не хватало даже на то, чтобы написать их на бумагу.
28 октября 1993 года Лотман умер. Проститься с ученым вышли сотни человек. Когда гроб выносили из здания Тартуского университета, площадь была переполнена.
На его похоронах не звучало прощальных речей. Это было желание Лотмана. Лишь долгое гнетущее молчание и сотни студентов, с зажженными свечами в руках.