— Ты зачем на нижний замок закрыла? Я минут пять ключом ковырял, думал, личинка заела, — Виталий с шумом ввалился в прихожую, стряхивая с плеч мелкую, противную осеннюю морось.
Он специально говорил громко, напористо и немного раздраженно. Это была его старая, проверенная годами тактика: лучшая защита — это нападение. Если войти в дом с претензией, пусть даже пустяковой, у оппонента будет гораздо меньше времени и моральных сил на собственные обвинения. Он с грохотом поставил на пол шуршащие пакеты из супермаркета и большую плоскую коробку с пиццей, от которой сквозь картон пахло остывающим тестом и дешевой колбасой.
В квартире царила странная, ватная тишина. Горел только приглушенный свет настенного бра в конце коридора, отбрасывая длинные тени на пустую вешалку. Даша вышла из спальни не сразу. Она двигалась медленно, словно ступала по тонкому льду, аккуратно прикрывая за собой дверь, чтобы та не скрипнула. На ней был старый, растянутый домашний костюм, который она носила еще до беременности, волосы были собраны в небрежный, растрепанный пучок. Никакой праздничной укладки, никакого легкого макияжа, который она, по его расчетам, должна была сделать перед выпиской, чтобы красиво выглядеть на фотографиях.
— Тише, — сказала она ровно, глядя ему куда-то в район переносицы, словно сквозь него. — Он только что уснул. С животом мучались больше часа.
Виталий замер, расстегивая молнию на промокшей куртке. В воздухе пахло вовсе не праздником, не свежесрезанными цветами и не сладким шампанским, а детской присыпкой, кипяченым молоком и какой-то стерильной, медицинской тоской.
— В смысле «уснул»? — он нахмурился, стягивая ботинки и стараясь не смотреть на её бледное, осунувшееся лицо. — Вы что, уже дома? Я же звонил, оставлял голосовое, говорил, чтобы ждали. Я думал, мы сейчас поедем, я переоденусь быстро, рубашку свежую накину... Я вот пиццу взял, отметить чтобы. Не готовить же тебе в первый вечер.
Даша молча прошла на кухню, налила себе стакан воды из графина и выпила его залпом, большими глотками, словно тушила пожар внутри. Виталий поплелся за ней, чувствуя, как уверенность «хозяина положения» начинает предательски сползать, оголяя липкий, неприятный страх. Он ожидал скандала, криков, но эта ледяная спокойствие пугала куда больше.
— Мы дома с четырех часов, Виталик. Сейчас девять вечера, — она поставила пустой стакан на столешницу. Стук стекла о камень в тишине показался оглушительным выстрелом. — Я звонила тебе двенадцать раз. Двенадцать. Потом телефон сел. Я просила акушерку набрать тебя со своего, но ты не брал трубку с незнакомых номеров. Ты сбрасывал.
— Я не сбрасывал! — возмутился он, обрадовавшись возможности зацепиться за техническую деталь и увести разговор в сторону. — Я был занят, руки были грязные, я за рулем был! Я же потом перезвонил, сказал — форс-мажор, задержусь немного. Сложно было посидеть в палате лишний час? Там тепло, кормят, врачи рядом. Куда ты поперлась с трехдневным ребенком на руках?
Он вытащил кусок пиццы прямо из коробки и откусил, жуя агрессивно, демонстративно, всем своим видом показывая, что он здесь жертва обстоятельств, а не виновник.
— Нас выписали, Виталий. Палату нужно было освободить для следующей роженицы, поток большой. Мне предложили посидеть на кушетке в коридоре, где сквозняк и толпа чихающих родственников. Я ждала тебя час внизу, в вестибюле, на жесткой лавке. Охранник косился на меня, как на бездомную. Потом я вызвала такси.
Виталий поперхнулся куском теста.
— Такси? Ты повезла моего сына, наследника, на такси? У этих бомбил даже кресел нормальных нет, там грязь, микробы! Ты чем думала вообще? Я же сказал — я еду! Просто возникли непредвиденные обстоятельства, которые я не мог игнорировать.
— Твои обстоятельства всегда непредвиденные и всегда важнее нас, — Даша присела на край стула, ссутулившись. Она выглядела не столько злой, сколько смертельно уставшей, выгоревшей изнутри. — Водитель такси, кстати, оказался приличным человеком. Помог сумки донести до лифта, коляску в багажник уложил. Даже цветы подарил — у него в багажнике букет лежал, кто-то заказ отменил. Вот, стоят в банке. Это единственные цветы, которые я сегодня получила на рождение сына.
Она кивнула на подоконник. Там, в трехлитровой банке из-под солений, сиротливо торчали три слегка подвядшие, но все еще яркие розы в дешевом целлофане. Виталий почувствовал укол совести, острый и болезненный, но тут же задавил его привычным раздражением и чувством собственной правоты.
— Ну начинается. Цветы, таксист-герой, я — злодей... Даш, давай без этой дешевой драмы. Я же не в баре с мужиками сидел. Я делом занимался. Человеку помощь нужна была срочная, реальная помощь, а не просто «за ручку подержать».
— Какому человеку? — тихо, почти шепотом спросила она.
Виталий замялся на секунду. Он знал, что этот момент наступит, и готовил почву всю дорогу домой, репетируя речь в машине.
— Марине, — выдохнул он, стараясь, чтобы это прозвучало весомо и как само собой разумеющееся. — У неё там коллапс случился. Полный. Она звонит, рыдает, слова сказать не может, захлебывается. Я думал, её убивают или дом горит. Как я мог не поехать? Я же мужик, в конце концов. Ответственность какая-то должна быть. Не чужие люди, десять лет прожили, нельзя просто так взять и вычеркнуть человека из жизни, если ему плохо.
Даша смотрела на него, не мигая. Её взгляд был сухим и колючим, как песок в пустыне. В нем не было ни капли понимания, на которое он так рассчитывал.
— Марине, — повторила она медленно, пробуя имя на вкус, как прокисшее молоко. — Твоей бывшей жене. В день, когда я рожала тебе сына, в день, когда нас выписывали из роддома, ты поехал к бывшей жене. Что у неё случилось на этот раз? Ноготь сломала? Любимый сериал кончился? Или просто стало скучно?
— Не ёрничай! — Виталий с силой хлопнул ладонью по столу, так что стакан подпрыгнул. — У неё котел газовый в доме вырубился. А на улице, между прочим, не май месяц, заморозки ночью обещали. Она одна, в частном доме, замерзает. Мастера вызвать не может — суббота, вечер, никто не едет. У неё паническая атака началась, она дышать не могла от страха. Ты знаешь, какая она беспомощная в быту, она кран открыть боится лишний раз. Она бы там околела, пока службы ехали. Я поехал, перезапустил систему, там давление упало, пришлось возиться, инструменты искать... Пока разобрался, пока успокоил человека...
— Успокоил? — уголок губ Даши дернулся в нервной усмешке.
— Воды дал, чаю заварил! Что ты придумываешь сразу? — Виталий начал заводиться всерьез. Его благородный порыв смешивали с грязью. — Я спас человека от холодной смерти, можно сказать, предотвратил аварию. А ты тут устроила трагедию вселенского масштаба из-за того, что на такси полчаса проехалась. Не сахарная, не растаяла. Ты у меня баба сильная, здоровая, все сама можешь. А Марина — она другая, она слабая, ей поддержка нужна, мужское плечо.
— Сильная, значит... — Даша медленно встала, опираясь рукой о столешницу. — Знаешь, Виталик, я действительно сильная. Я сама родила, сама сумки собрала, сама ребенка одела, сама до дома доехала. Сама сына искупала, пупок обработала, пока ты там бывшей жене чай заваривал и котел чинил.
— Ну вот и молодец! — Виталий развел руками, искренне полагая, что конфликт исчерпан этим сомнительным комплиментом. — Горжусь! Видишь, справилась же. А теперь давай поедим нормально и спать. Я устал как собака, пока с этим котлом возился, весь в саже, вон, посмотри на джинсы, и спина отваливается.
Он попытался подойти и обнять её, но Даша сделала шаг назад. Резкий, отрывистый, как удар хлыста.
— Не трогай меня, — сказала она голосом, в котором не осталось ни одной живой ноты. — Ты не будешь здесь спать. И есть мою еду ты тоже не будешь. Пиццу свою можешь забрать.
— В смысле? — Виталий застыл с куском пиццы в руке, недоуменно моргая. — Ты чего начинаешь-то? Я же объяснил — ситуация была критическая, форс-мажор. Я не гулял, я помогал!
— Критическая ситуация была у меня на крыльце роддома, когда я стояла с кульком в руках под дождем, а медсестры смотрели на меня как на брошенку, которую мужик кинул, — отчетливо, чеканя каждое слово, проговорила Даша. — А у твоей Марины просто чесалось эго. И ты с радостью побежал его чесать, бросив своего сына.
Виталий с раздражением отшвырнул недоеденный кусок пиццы обратно в коробку. Жирный соус брызнул на столешницу, но он даже не подумал его вытереть. Его начинало серьезно трясти от несправедливости происходящего. Он пришел домой, полный чувства выполненного долга, уставший герой двух фронтов, а его встречают как преступника.
— Да что ты заладила: «бывшая, бывшая»! — Виталий прошелся по кухне, нервно запуская пальцы в волосы. — Марина — человек, с которым я прожил значительную часть жизни. У нас общее прошлое. И когда она звонит в истерике, потому что ей кажется, что в доме пахнет газом и кто-то ходит по участку, я не могу просто сказать: «Извини, дорогая, разбирайся сама». Это по-свински. Я так не воспитан.
Он остановился напротив Даши, пытаясь поймать её взгляд, но она смотрела сквозь него, на темное окно за его спиной.
— Газом пахло? — переспросила она безжизненным тоном. — И кто-то ходил?
— Да! Именно! — воодушевился Виталий, чувствуя, что диалог наконец-то переходит в конструктивное русло. — Ей показалось, что кто-то скребется в заднюю дверь. Представь её состояние! Одна, в пустом доме, за окном темень, дождь хлещет. У неё давление подскочило до ста шестидесяти! Я приехал, обошел периметр с фонарем. Никого, конечно, не было, ветка стучала по сайдингу. А запах газа... ну, это, видимо, от нервов. Но я всё проверил, все вентили перекрыл, чайник ей поставил. Пока она успокоительное пила, пока продышалась... Время летит незаметно, Даш. Я не специально опоздал. Просто так вышло.
Даша медленно перевела взгляд на мужа. В её глазах плескалось что-то темное и густое, похожее на отвращение, смешанное с жалостью.
— Значит, ветка стучала, — проговорила она, словно фиксируя диагноз. — А у меня, Виталик, схватки были восемнадцать часов. Мне промежность зашивали на живую почти, потому что анестезия не взяла. А потом я три дня лежала в палате, где соседка храпела как трактор, и ждала, когда придет мой муж и заберет нас домой. Я мечтала, как ты возьмешь сына на руки. Как мы сядем в твою машину, в теплую, чистую машину, а не в прокуренный салон такси, где воняет дешевым ароматизатором «елочка».
— Опять ты сравниваешь! — Виталий всплеснул руками, искренне не понимая, как она не видит разницы. — Ты пойми одну простую вещь: ты — сильная. Ты — кремень. Я всегда знал, что на тебя можно положиться. Ты и коня на скаку, и в избу... А Марина — она другая. Она цветок тепличный, она без мужской руки вянет и паникует. Ей страшно жить, понимаешь? Ты бы справилась с веткой и газом, ты бы просто пошла и проверила. А она забилась в угол и рыдала. Я не мог бросить слабого в беде ради того, чтобы просто постоять с шариками под роддомом. Это показуха, Даш. А я занимался реальным делом.
Даша слушала его, и с каждым словом её лицо становилось всё более каменным. Она вдруг отчетливо увидела всю их будущую жизнь. Жизнь, где она всегда будет «сильной», «своей в доску», той, кто перетопчется, потерпит и поймет. А Марина, вечная жертва обстоятельств с идеально сделанным маникюром, будет дергать за ниточки его тщеславия, вытягивая ресурсы, время и эмоции.
— Ты считаешь, что выписка сына — это показуха? — тихо спросила она, и в голосе её зазвенела сталь, от которой Виталию стало неуютно. — Ты считаешь, что забрать своего первенца домой — это менее важно, чем мнимые шорохи в доме твоей бывшей бабы?
— Не бабы, а человека, которому я не чужой! — огрызнулся Виталий, чувствуя, что теряет контроль над ситуацией. — И да, я считаю, что истерить из-за даты в календаре — это глупость. Мы дома? Дома. Ребенок жив-здоров? Здоров. Чего ты начинаешь концерт? Ну, не приехал. Ну, бывает. Зато я человеку жизнь, может, спас от инфаркта!
Даша резко выпрямилась. Стул, на котором она сидела, с противным скрипом отъехал назад. Вся её усталость, вся боль после родов, всё то бесконечное терпение, которое она копила годами, вдруг сжалось в одну раскаленную точку. Она подошла к нему вплотную. Виталий инстинктивно отшатнулся — от неё веяло такой ледяной яростью, что ему захотелось спрятаться.
— Послушай меня внимательно, герой, — начала она, и голос её, поначалу тихий, начал набирать силу, заполняя собой всю кухню. — Ты не спас человека. Ты просто выбрал то, что тебе удобнее. Тебе приятнее быть спасителем для дуры, которая не может отличить ветку от грабителя, чем быть отцом и мужем, который несет ответственность.
— Даш, прекрати...
— Нет, это ты прекрати! — она ударила ладонью по коробке с пиццей, и та подпрыгнула, опрокинувшись на пол. Куски разлетелись по ламинату, но никто не обратил на это внимания.
—
— Ты пропустил выписку из роддома с нашим сыном, потому что твоя бывшая почувствовала себя одиноко и попросила приехать! Ты оставил меня одну на крыльце роддома с цветами от таксиста! Для меня ты умер в тот момент! Вали к ней! — кричала жена на мужа, и этот крик, наконец прорвавшийся сквозь плотину спокойствия, был страшным. В нем не было истерики, только окончательный, бесповоротный приговор.
Виталий смотрел на неё, широко раскрыв глаза. Он никогда не видел Дашу такой. Обычно рассудительная, спокойная, понимающая — сейчас она напоминала фурию.
— Ты что несешь? — пробормотал он, пятясь к выходу из кухни. — Какой «умер»? Какой «вали»? У нас ребенок в комнате!
— У меня ребенок в комнате! — отрезала Даша, указывая пальцем на входную дверь. — У меня. А у тебя там — Марина, котел, ветки и панические атаки. Вот и едь туда. Чини ей сантехнику, вытирай сопли, будь героем. Здесь ты больше не нужен.
— Ты сейчас на эмоциях, — Виталий попытался включить голос разума, хотя внутри у него всё похолодело. — Это гормоны. Послеродовая депрессия. Завтра ты пожалеешь о том, что сказала. Я отец, я имею право...
— Ты имел право быть отцом сегодня в четыре часа дня, — перебила его Даша, и её голос снова стал пугающе ровным. — Ты этот шанс профукал. Я не хочу тебя видеть. Я не хочу, чтобы ты дышал одним воздухом с моим сыном после того, как ты променял его на каприз посторонней женщины. Собирай вещи. Сейчас же.
Виталий замер. Он ждал, что она сейчас заплачет, сядет на пол, и он сможет её утешить, великодушно простив ей эту вспышку. Но Даша стояла прямо, скрестив руки на груди, и смотрела на него так, как смотрят на пустое место. Или на мусор, который забыли вынести.
— Ах так? — Виталий почувствовал, как в нем вскипает злость. Обида захлестнула его. Он же старался! Он же хотел как лучше! — Ну и пожалуйста! Раз ты такая принципиальная, раз тебе бумажка с разводом важнее человеческих отношений — отлично! Я уйду. Только потом не приползай и не проси денег на памперсы. Сама же сильная, сама всё можешь!
Он развернулся и быстрым шагом направился в спальню, где в углу всё еще стояла неразобранная спортивная сумка, с которой он ездил в командировку неделю назад.
— Я сейчас соберусь и уеду! — крикнул он из коридора, надеясь, что она остановит его. — К Марине поеду! Она, по крайней мере, умеет быть благодарной! Она ценит заботу!
— Ключи на тумбочке оставь, — донеслось из кухни. И больше ни слова. Ни звука. Только шум дождя за окном и его собственное тяжелое дыхание.
Виталий влетел в спальню, инерцией своего гнева едва не сбив напольную вешалку. В комнате царил полумрак, разбавленный лишь тусклым светом уличного фонаря, который пробивался сквозь плотные шторы и выхватывал из темноты силуэт детской кроватки. Виталий на секунду замер, прислушиваясь к тихому, равномерному сопению сына, но волна обиды, горячая и липкая, тут же затопила начинавшуюся было жалость. «Она сама этого захотела», — злобно пронеслось в его голове. Он не стал включать верхний свет, чтобы не разбудить ребенка — не из заботы, а скорее из нежелания усложнять и без того невыносимую ситуацию детским плачем. Вместо этого он с остервенением дернул дверцу шкафа-купе.
Зеркальная дверь отъехала с громким стуком. Виталий вытащил с верхней полки большую спортивную сумку, с которой обычно ходил в тренажерный зал, и швырнул её на супружескую кровать. Он начал сгребать вещи хаотично, без разбора. В сумку полетели джинсы, рубашки, комком свернутые футболки. Он действовал так, словно хотел причинить боль не только Даше, но и этому дому, и вещам, и самому себе. Каждый брошенный предмет был аргументом в его мысленном споре.
— «Гормоны у неё... Истеричка», — бормотал он себе под нос, запихивая носки в боковой карман. — «Я работаю как проклятый, ипотеку тяну, машину обслуживаю, а мне — на выход? Из-за того, что я человеку помог? Да любая другая на её месте гордилась бы таким мужем. Спасатель, надежный, безотказный... А эта корону надела. Мать-героиня. Подумаешь, родила. Все рожают».
Он искренне верил в свою правоту. В его картине мира он был рыцарем, которого несправедливо изгнали из замка за то, что он задержался, спасая крестьянку от дракона. То, что «драконом» была всего лишь ветка дерева, а «крестьянкой» — бывшая жена, манипулирующая им, его сознание услужливо игнорировало. Ему было жизненно необходимо чувствовать себя жертвой произвола, чтобы заглушить тонкий, противный голосок совести где-то очень глубоко внутри.
Собрав основное, Виталий остановился перед комодом. Там лежал подарок, который Даша сделала ему на прошлый день рождения — дорогие швейцарские часы. Он взял коробочку, взвесил её в руке. Мелькнула мысль оставить их здесь, как жест благородства, но злость пересилила. «Нет уж. Это моё. Я заслужил». Он бросил часы в недра сумки и резко застегнул молнию. Звук прозвучал в тишине как звук застегивающегося мешка для трупов — окончательно и бесповоротно.
Перед выходом он подошел к кроватке. Сын спал, раскинув ручки, смешной и беззащитный в своем байковом комбинезоне. Виталий почувствовал укол в сердце, но тут же ожесточился.
— Мать твою благодари, сынок, — прошептал он в темноту, обращаясь к спящему младенцу. — Это она решила отца выгнать. Вырастешь — поймешь, какие бабы бывают неблагодарные.
Он развернулся на пятках и вышел из комнаты, не оглядываясь. Проходя по коридору, он намеренно топал громче обычного, надеясь, что Даша выйдет из кухни. Что она встанет в дверях, заплачет, начнет хватать его за руки, умолять остаться. Ему нужен был этот триумф, это подтверждение его незаменимости. Но кухня встретила его гробовой тишиной и темнотой. Лишь полоска света из-под холодильника падала на пол, да где-то капала вода из крана, отсчитывая секунды его ухода.
Виталий сжал зубы до скрипа. Это безразличие ранило сильнее любых криков. Он достал связку ключей из кармана и с громким звоном швырнул их на тумбочку в прихожей, прямо рядом с той самой злополучной пиццей, которую он так и не забрал.
— Ну и оставайся! — крикнул он в пустоту квартиры, надевая ботинки. Шнурки не поддавались, руки дрожали от адреналина. — Завтра сама позвонишь, когда деньги кончатся! Или когда кран потечет!
Ответа не последовало. Он схватил сумку, рванул на себя входную дверь и вышел на лестничную площадку, с силой захлопнув за собой тяжелое металлическое полотно. Грохот эхом разлетелся по подъезду, но Виталию показалось этого мало. Ему хотелось разрушить всё вокруг, чтобы мир соответствовал тому хаосу, что творился у него в душе.
Лифт не ехал. Виталий плюнул и побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Выскочив на улицу, он окунулся в холодную, сырую осеннюю ночь. Дождь усилился, превратившись в ледяной ливень, который мгновенно промочил его куртку. Он добрался до машины, швырнул сумку на пассажирское сиденье и упал за руль, тяжело дыша. В салоне пахло кожей и его собственным одеколоном — запах уюта и стабильности, который сейчас казался насмешкой.
Он завел мотор, включил дворники на полную мощность и выехал со двора, даже не посмотрев на окна своей квартиры на пятом этаже. В голове билась только одна мысль: «Марина. Я поеду к Марине. Она поймет. Она оценит. Она сейчас одна, напугана, ей нужен мужчина. А я ей нужен». Эта мысль грела его, придавала сил и уверенности в том, что он не просто изгнанник, а человек, у которого есть запасной аэродром, где его любят и ждут.
Дорога заняла минут сорок. Город был пустым и мрачным, светофоры мигали желтым, отражаясь в мокром асфальте длинными, дрожащими полосами. Виталий гнал машину, нарушая скоростной режим, словно убегая от самого себя. Когда он, наконец, свернул в частный сектор, где жила его бывшая жена, его уверенность достигла пика. Сейчас он войдет, расскажет, какая стерва его нынешняя, и получит порцию горячего супа, сочувствия и, возможно, чего-то большего.
Дом Марины стоял темным пятном на фоне пасмурного неба. Ни в одном окне не горел свет. Виталий нахмурился. Он ожидал увидеть освещенные окна, силуэт женщины, которая не может уснуть от пережитого стресса. Неужели она спит? После такой истерики?
Он припарковался у ворот, заглушил мотор и вышел под дождь. Калитка была заперта. Он нажал на кнопку звонка и держал её долго, настойчиво. Тишина. Только собака у соседей лениво гавкнула пару раз. Виталий позвонил еще раз, уже с раздражением. Наконец, в окне второго этажа зажегся свет. Через пару минут входная дверь открылась, и на крыльцо вышла Марина, кутаясь в теплый махровый халат. Она щурилась от света фонаря над крыльцом и выглядела не напуганной, а заспанной и недовольной.
— Виталик? — её голос прозвучал через домофон у калитки удивленно и даже немного раздраженно. — Ты чего здесь? Три часа ночи. Случилось что?
Виталий опешил. Весь его героический образ, который он строил всю дорогу, начал рассыпаться как карточный домик.
— Марин, это я... — проговорил он, чувствуя себя глупо под проливным дождем с сумкой в руке. — Я... мы поругались. С Дашей. Она меня выгнала. Я подумал, раз у тебя тут такое было... газ, воры... тебе страшно одной. Решил приехать, поддержать. Ну и переночевать, если можно.
Повисла пауза. Виталий видел, как Марина плотнее запахивает халат и переминается с ноги на ногу. Ей было холодно стоять на крыльце, и ей явно не хотелось никого «поддерживать».
— Виталь, ты серьезно? — наконец произнесла она, и в её голосе не было ни капли той беспомощной нежности, которая звучала по телефону днем. — У меня всё нормально, я спала. Какой газ? Я же тебе сказала — показалось. А ночевать... Слушай, это как-то странно. Ты же женат. У тебя ребенок только родился. Езжай домой, а? Миритесь там. Мне проблемы не нужны, и гостевой диван у меня вещами завален, я зимнее доставала.
— Но ты же сама звонила... рыдала... — пробормотал Виталий, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Ну, было настроение такое, накатило, — легкомысленно отмахнулась она. — ПМС, погода, одиночество. Ты приехал, помог — спасибо, ты настоящий друг. Но жить у меня... Извини, Виталик, это перебор. Вызывай такси и дуй к жене. Всё, я замерзла. Пока.
Щелкнул замок, свет на крыльце погас. Марина ушла в дом, оставив его одного перед закрытой калиткой. Виталий стоял под дождем, сжимая ручку спортивной сумки, и смотрел на темный дом. Вода стекала по лицу, попадала за шиворот, но он этого не замечал. Впервые за этот бесконечный день до него начал доходить весь ужас и комизм его положения. Он променял семью на женщину, которой он был нужен лишь как бесплатный сантехник и таблетка от скуки на один вечер.
Он медленно побрел обратно к машине, бросил сумку в грязь и сел на капот, закрыв лицо руками. Домой дороги не было. К бывшей — тоже. Он остался один посреди холодной ночи, и единственным, кто был в этом виноват, был он сам. Но признать это было страшнее, чем замерзнуть насмерть.
Дождь барабанил по крыше автомобиля с монотонной настойчивостью, словно пытаясь достучаться до сознания человека, сидящего внутри. Виталий не шевелился. Он смотрел на мокрое лобовое стекло, где в свете уличного фонаря расплывались желтые пятна, превращаясь в причудливые, уродливые маски. Холод проникал сквозь промокшую куртку, забирался под рубашку, сковывал движения, но этот физический озноб был ничем по сравнению с ледяной пустотой, разверзшейся где-то в груди.
Только сейчас, в тишине салона, оглушенный равнодушием Марины, он начал понимать масштаб катастрофы. Карточный домик его самолюбия рухнул, погребя под собой остатки гордости. Он вспомнил глаза Даши — не злые, а пугающе пустые, какими они были перед его уходом. Вспомнил крошечный кулачок сына, сжатый во сне. И то, с какой легкостью он променял этот теплый, пахнущий молоком мир на каприз женщины, для которой он был всего лишь удобным инструментом, функцией, «мужем на час» без обязательств.
— Идиот... Какой же я идиот, — прохрипел он, ударив ладонью по рулю. Сигнал коротко взвизгнул, разрезав ночную тишину, и этот звук показался Виталию жалкой мольбой о помощи.
Он дрожащими пальцами достал телефон. Экран вспыхнул, ослепив его в темноте. На заставке стояла фотография Даши — беременной, счастливой, на фоне заката. Ни одного пропущенного вызова. Ни одного сообщения. Мессенджеры молчали. Это молчание кричало громче любых истерик. Она не искала его. Она не волновалась. Она просто вычеркнула его, как вычеркивают неудачный пункт из списка покупок.
Виталий завел двигатель. Руки слушались плохо, ноги были ватными. Ему нужно было вернуться. Не для того, чтобы скандалить или требовать, а просто потому, что другого места в этом мире у него не было. Он развернулся и медленно поехал обратно, сквозь пелену дождя и стыда. Город, который час назад казался полем для его геройских подвигов, теперь выглядел серым лабиринтом, полным тупиков.
Подъехав к своему дому, он долго не решался выйти из машины. Окна его квартиры на пятом этаже были темными. «Спят», — с тоской подумал он. «Им хорошо без меня. Спокойно». Он вышел под дождь, который уже не раздражал, а казался заслуженным наказанием. Спортивная сумка оттягивала плечо, напоминая о его нелепом побеге.
Подъезд встретил его запахом сырости и чьей-то жареной картошки. Лифт гудел, поднимаясь на пятый этаж, и каждый этаж отдавался ударом сердца. Виталий подошел к родной двери. Рука привычно потянулась в карман за ключами, и тут его прошиб холодный пот. Ключи. Он же швырнул их на тумбочку. С пафосом, с вызовом, отрезая себе путь к отступлению.
Он прислонился лбом к холодному металлу двери. Звонить? Разбудит сына. Стучать? Тоже услышат. Стоять здесь до утра?
Он осторожно нажал на кнопку звонка, надеясь, что звук будет тихим. За дверью послышалась трель, показавшаяся ему оглушительной. Тишина. Ни звука шагов, ни шороха. Он подождал минуту, потом нажал снова, длиннее.
— Даша, — позвал он тихо, прижавшись губами к дверному глазку. — Даш, открой. Это я.
За дверью послышалось движение. Тихие, мягкие шаги. Щелканье замка не последовало.
— Уходи, — голос жены прозвучал глухо, словно из другого измерения. — Ты разбудишь Ваню.
— Даш, мне некуда идти, — Виталий почувствовал, как к горлу подкатывает комок. — Я ключи забыл. Марина... там ничего не было. Я ошибся. Прости меня. Я дурак. Открой, пожалуйста. Я просто лягу в кабинете, я не буду мешать.
— Ты уже помешал, Виталик. Ты помешал нам стать семьей, — её голос был ровным, без слез, и от этого становилось еще страшнее. — Ты сделал выбор. Ты собрал вещи. Ты ушел к женщине, которая тебе важнее. Вот и иди к ней.
— Она мне не важнее! Это просто... я запутался! Даша, ну не будь жестокой! На улице ливень, я промок до нитки!
— А я восемнадцать часов рожала твоего сына, пока ты выбирал плитку для чужой ванной или что ты там делал, — отрезала она. — Я стояла на крыльце роддома одна. Мне тоже было холодно и страшно, Виталий. Но тебя это не остановило.
— Я исправлюсь! Клянусь! Дай мне шанс!
— Шансы закончились в четыре часа дня, — твердо сказала Даша. — Я не пущу тебя. Я не хочу тебя видеть. Не сейчас. Может быть, потом, когда мы будем обсуждать развод и алименты, мы поговорим. А сейчас — уходи. Если ты начнешь ломиться или кричать, я вызову полицию. И я не шучу.
Шаги за дверью удалились. Виталий слышал, как она ушла в спальню, к сыну. Он остался один на лестничной площадке. Грязный, мокрый, с нелепой спортивной сумкой, в которой тикали дорогие швейцарские часы — подарок женщины, которую он предал.
Он медленно сполз по стене вниз и сел на корточки прямо на грязный кафельный пол. Сил не было ни на злость, ни на обиду. Осталась только звенящая ясность. Он сам, своими руками разрушил свой мир. Он хотел быть героем для всех, но оказался предателем для самых близких.
Виталий закрыл глаза. Перед внутренним взором стояла картина: теплый свет кухни, коробка с пиццей, Даша, кормящая сына. Этот образ, такой простой и доступный еще вчера, теперь был так же недосягаем, как звезды. Он понял, что эта ночь на коврике у собственной двери станет самой длинной в его жизни. И что утро, когда оно наступит, не принесет облегчения, а лишь высветит руины его прежней жизни, которые ему придется разбирать очень, очень долго.
Где-то внизу хлопнула входная дверь подъезда, впуская новую порцию холода. Виталий плотнее прижал к себе сумку, уткнулся лицом в колени и впервые за много лет заплакал — беззвучно, горько, по-мужски скупо, оплакивая не себя, а ту любовь, которую он не сумел сберечь…