Кабинет Основ Ведьмовства был местом, где мечты о летающих коврах и огненных шарах разбивались о суровую реальность, пахнущую луковой шелухой, хозяйственным мылом и разочарованием. Никаких глобусов с туманностями, скелетов в шкафу или таинственных сияющих кристаллов. Были стеллажи с банками, подписанными убористым, безжалостно корявым почерком: «Корень мандрагоры (подделка, не использовать для любовных зелий)», «Перо домового (возможно, воробья)», «Сушёные головастики (просрочены на 3 года, строго для внешнего применения)».
За стойкой, напоминающей гроб кухонного буфета, стояла Авдотья Семёновна Костромина. В её руках не было волшебной палочки, только видавший виды деревянный пестик и выражение лица, предвещающее вечную мерзлоту.
— Садитесь, — произнесла она, и это прозвучало как команда «к бою». — Сегодня, девицы, мы пройдём основы защиты дома и семьи от вредоносных сущностей низшего порядка. Или, как говорят в народе: от сглаза, зависти и свекрови на пороге.
Лукерья, сидевшая с Пелагеей за одной партой, испещрённой сердечками и проклятиями, вздохнула с облегчением. Это звучало практично и полезно. Не то что скучные теории о «пяти элементах», от которых клонило в сон.
— Первое правило, — Костромина ударила пестиком по стойке. Грохот заставил вздрогнуть всех учениц, будто каждая получила личный удар. — Магия, девицы, это не блёстки и завитушки. Это чтобы котлеты не пригорали, чтобы муж не гулял и чтоб сглаз не прилип. Всё остальное от лукавого и минобра. Второе правило: лучшая защита это профилактика и дешевизна. Поэтому мы будем варить «Обережное зелье номер семь». Ингредиенты у всех на столах.
Пелагея посмотрела на свой набор. Картофельные очистки (явно с прошлого ужина в столовой), луковая шелуха, три ржавых гвоздя, щепотка соли и стакан мутной воды из-под крана. Великолепный арсенал для современной ведьмы.
— Авдотья Семёновна, — робко подняла руку круглолицая девушка с первого ряда. — А где магические кристаллы? Или хотя бы серебряная пыль?
— Кристаллы, Светлова, — отрезала Костромина, — хороши для привлечения богатого жениха, если ты глупая и веришь в сказки. А серебряная пыль дорога. У Вас, надеюсь, дома не с серебряных ложек едят? Начинаем. Очистки в ступку. Думайте о чистоте помыслов и отсутствии долгов.
В классе застучали пестики. Монотонный, унылый стук. Пелагея, сжав зубы, принялась толочь скользкие очистки. Внутри всё ещё колыхалось после переполоха. Она пыталась сосредоточиться на «чистоте помыслов», но в голову лезли мысли о дыре в заборе, о ледяном взгляде завуча, о том, что с этой её «птицей в груди» явно что-то не так. От мыслей её магия, эта незваная гостья, начинала беспокойно шевелиться, будто чувствуя её нервозность.
— Теперь шелуха, — командовала Костромина, прохаживаясь между рядами, как фрегат среди утлых лодок. — И не просто толките, вкладывайте намерение, чтобы оградило и защитило. Представьте, будто вы выстраиваете невидимый частокол вокруг своего очага. Звонцова, вы что делаете?
— Я… я вкладываю, Авдотья Семёновна, — запищала Лукерья, яростно растирая в своей ступке жалкую горсть шелухи. — Я представляю частокол… из кованого железа… с золотыми набалдашниками…
— Хватит. Вы не дворец охраняете, а деревенскую баню от сглаза соседки Аграфены. Ветрова, а у вас что?
Пелагея вздрогнула. Она так старалась «не думать», что вложила в толчение всю свою смутную тревогу, весь накопившийся за сутки протест. Её ступка тихо, но зловеще потрескивала, будто изнутри её грызли крошечные мыши.
— Ничего, — пробормотала она.
— «Ничего» — это самое опасное, что можно вложить в зелье, — холодно заметила Костромина, заглядывая к ней через плечо. Её взгляд стал пристальным, буравящим. — Продолжайте. Кладите гвозди. Ржавчина отличный проводник. А соль используется для очищения. Воду добавляем постепенно, помешивая по часовой стрелке.
Пелагея сделала всё, как велели. Но чем больше она старалась контролировать, тем сильнее бушевала внутри та самая «птица». Магия просачивалась сквозь пальцы, смешивалась с отвратительной кашицей в ступке. Она чувствовала это как тёплый, непослушный ток, готовый замкнуть любую цепь.
— И теперь, — возвестила Костромина, возвращаясь к своей стойке, — ключевой момент. Заклинание-активатор. Повторяйте за мной. Тихо, но внятно. «От лиха да от переполоха, от худого глаза да от ночного воя, обереги, закрепитесь, вокруг моего двора сплетитесь».
Хор робких и неуверенных девичьих голосов зазвучал в классе. Пелагея тоже шептала слова. Но её шепот был напряжённым, сдавленным. Её собственная сила, загнанная внутрь, искала выход и, наконец, нашла его в словах заклинания. Она произнесла их вложив в них всё своё смятение.
В её ступке что-то громко щёлкнуло.
Серо-коричневая жижа вдруг вспыхнула тусклым светом болотного оттенка. Пахнуть она стала не луком и ржавчиной, а озоном как после грозы и… и горячим пирогом с вишней. Странная, тревожная и соблазнительная смесь.
— Ветрова? — голос Костроминой потерял свою стальную ровность. В нём появилось изумление.
Из массы вырвался пузырь, потом второй. И вдруг вся субстанция в ступке вздыбилась, заколебалась и отпочковала от себя небольшой, размером с крысиную тушку, комочек. Комочек этот имел два бусинки-глазка из ржавчины и неопределённые подобия лапок.
В классе повисла звенящая тишина. Все уставились на творение Пелагеи.
Комочек дрогнул и издал звук, нечто среднее между скрипом несмазанной двери и похотливым причмокиванием. И тут же пополз по столу, оставляя за собой мерцающий тусклым светом след.
— Матерь божья… — ахнула кто-то сзади.
— Что… что это? — прошептала Лукерья, в ужасе прижимаясь к стене, будто хотела провалиться сквозь штукатурку.
Комочек, кажется, осознал себя. Он потянулся, вытянулся и, пятясь, упёрся во флакон с чернилами. Потом резко рванулся в сторону. Не к Лукерье и не к другим девушкам. Он решительно пополз прямо к Авдотье Семёновне Костроминой.
— Стоять! — скомандовала учитель, но в её голосе впервые прозвучала не злость, а чистейшее изумление.
Комочек не остановился. Он издал высокий, полный абсурдного обожания писк и ускорился, пытаясь взобраться на чёрный, начищенный до зеркального блеска башмак Авдотьи Семёновны.
Костромина отшатнулась, как от гадюки. В её глазах мелькнуло что-то невероятное: паника, смешанная с профессиональным интересом. Она взмахнула пестиком, но ударить не решилась. Вместо этого она резко выдохнула на ползущую тварь короткое, отрывистое слово на древнем наречии, слово рассеяния, распыления, стирания.
Комочек взвизгнул, забулькал и… не рассеялся. Он лишь замедлился, словно опьянев от её внимания, и продолжил своё тщетное восхождение на башмачный Олимп, тихо поскуливая.
И тут класс прорвало: кто-то фыркнул, потом хихикнула другая студентка. Через секунду весь кабинет сотрясался от сдержанного, истеричного смеха, который ученицы давили в платки и ладоши, трясясь от беззвучных конвульсий.
Костромина победила. Не заклинанием, а резким, точным, почти элегантным движением ноги стряхнула с себя влюблённую субстанцию прямо в оцинкованное ведро для отходов. Существо шлёпнулось туда с жалобным «чмок-бульк» и затихла.
Тишина снова стала гробовой, но теперь она была наэлектризована, как воздух перед ударом молнии. Авдотья Семёновна медленно выпрямилась. Щёки её покрыл едва заметный румянец. Она посмотрела сначала на ведро, потом долгим, оценивающим взглядом на Пелагею:
— Так, — сказала она наконец, и голос её снова был ровным и холодным, будто ничего не произошло. — Зелье Ветровой можно считать… исключительно эффективным в плане отвлечения внимания. Пять баллов за оригинальность и ноль за соответствие заданию. Остальные, сдать свои, надеюсь, менее темпераментные работы. Ветрова, останьтесь.
Когда класс опустел, а за дверью затих шорох юбок, Костромина подошла к парте. Пелагея стояла, опустив голову, чувствуя, как жгучий стыд и дикое, истерическое желание смеяться борются в ней, разрывая грудь.
— Объяснитесь, — коротко бросила завуч.
— Я… я не знаю, что произошло. Я старалась контролировать…
— Контролировать? — Костромина перебила её. Её глаза сузились в узкие щёлочки. — Ветрова, контролировать стандартными методами то, что у вас внутри, всё равно что пытаться запереть ураган в комоде для белья. Он просто вынесет стену. Ваша сила… она сырая. Необработанная. Опасная.
— Я опасная? — вырвалось у Пелагеи, и в голосе её, сквозь дрожь, прозвучал настоящий вызов.
— Для паркетов, дисциплины и моего душевного спокойствия — безусловно, — сухо парировала Костромина. — Но сегодня вы случайно продемонстрировали две вещи. Первое: вы способны вдохнуть жизнь даже в отбросы. Второе… — она помедлила, глядя в окно, где сыпалась зимняя крупа. — Второе: ваша магия не подчиняется правилам. Она ищет… личность. Даже если эта личность я, и даже если проявление этого поиска чудовищно нелепо. Запомните этот урок, Ветрова. Не как провал. А как первую ласточку. Правда, ласточка эта оказалась говорящей и с дурными намерениями. Теперь идите. И выбросьте это… существо… подальше от академии. Желательно в реку.
Оглушённая словами завуча Пелагея, взяла ведро и поплелась к выходу. У двери она обернулась.
— Авдотья Семёновна… а что бы было, если бы я вложила в него не «ничего», а что-то конкретное?
Костромина, уже писавшая что-то в своём журнале, подняла на неё взгляд. В углу её рта дрогнула едва заметная ухмылка:
— Тогда, милая, — сказала она тихо, — нам всем пришлось бы туго. А теперь марш. И да хранит вас богиня от ваших же собственных озарений.
Вывалив странное, уже засохшее существо в сугроб за оградой, Пелагея долго смотрела, как её следы заметает снегом. Стыд отступал, уступая место щекочущему душу чувству. Страху? Нет. Интересу. Впервые кто-то назвал её силу не «браком» и не «угрозой», а… «сырой». Как дикий мёд. Как неотёсанный алмаз.
И где-то глубоко внутри беспокойная птица её магии, наконец, утихомирилась, свернувшись клубком тёплой энергии, будто получив долгожданное, пусть и скептическое, признание своего существования. Пусть и в такой, до невозможности абсурдной форме.