Москва, Никитский бульвар, Школа журналистики имени Владимира Мезенцева при Домжуре. 15 февраля, холодный полдень.
В Домжуре было шумно: стажёры, школьники, преподаватели Школы журналистики имени Владимира Мезенцева толпились у выхода из кинозала. Только что закончилась творческая встреча с Андреем Андреевичем Медведевым.
Андрей Медведев — заслуженный журналист РФ, удостоенный множества наград, включая орден Почёта, орден Дружбы и Благодарность Президента Российской Федерации. Он также дважды награждён золотой медалью имени Юрия Левитана «За выдающийся вклад в телерадиожурналистику», премией «Золотая полка российской журналистики» и другими высокими наградами. Выпускник факультета журналистики МГУ, заместитель генерального директора ВГТРК, депутат Мосгордумы.
Сразу после бурных аплодисментов, которыми завершилась встреча, я собрала в охапку свои вещи и подбежала к сцене, с которой спускался Андрей Андреевич.
Пообщаться лично с гостем хотелось не только мне: кто-то снимал на телефон, кто-то просил автограф, кто-то переглядывался, обсуждая услышанное. Я шагнула навстречу.
— Андрей Андреевич, здравствуйте. Можно пару вопросов?
Я не совала ему диктофон, просто стояла рядом.
Вокруг него столпилась целая толпа студентов и стажёров, желавших взять эксклюзивный комментарий. Он остановился, внимательно посмотрел на меня, потом кивнул:
— Давай. Только сначала с ребятами сфотографируюсь.
Он сразу попал в «кольцо»: десятки рук тянули к нему телефоны, блокноты, книги.
— Андрей Андреевич, можно фото?
— Андрей Андреевич, распишитесь!
— А можно с вами?
Он кивал, останавливался, позировал. Попутно кто-то задавал вопросы о его работе, и он терпеливо отвечал во время фотографирования; кто-то просто тянул руку, чтобы пожать её.
Всё это время я не выпускала его из виду и вместе с толпой ребят двигалась к выходу из кинозала. Как только ребята стали расходиться по своим занятиям, я предложила:
— Может быть, присядем на диван?
— Не люблю, давай так, — отрезал Андрей Андреевич.
— Вы в двухтысячных были в Чечне, Ираке, Афганистане, — начала я. — Сейчас ребята ездят на СВО. Разница есть?
— Война другая, — ответил он просто. — Опаснее стала.
Он говорил без пафоса, без желания напугать. Просто констатировал факт.
— Раньше журналистов не слишком жалели, но сейчас журналист — это прямая цель. Высокоточное оружие, дроны. Наши ребята с ВГТРК гибнут один за другим. Никто не смотрит, пресса ты или нет.
— А почему не носят опознавательные знаки? — спросила я. — Этикет вроде требует…
Он усмехнулся.
— Его сразу убьют. Журналист сегодня — это точка зрения противной стороны. Информационная война — такая же часть боевых действий, как шпионаж или тыловое обеспечение.
Рядом снова столпились ребята. Не всем хотелось расходиться на следующие занятия.
— Вы же старая школа, — продолжила я. — Чему учите молодых военкоров?
— Это я у них должен учиться.
— А чему?
— Тому, какая сегодня война. Они в этом разбираются лучше. Они это видят.
Он немного помолчал.
— А как вы считаете, меняется ли природа страха? Двадцать лет назад в горячих точках были вы, а сейчас ваши коллеги — молодые журналисты.
— Когда человек появился в каменном веке, природа страха перестала меняться. Человек боится одинаково. Разницы нет.
— А какой репортаж запомнился больше всего? — спросила я. — Что осталось в памяти?
Неожиданно для меня он вдруг улыбнулся.
— Да всё запоминающимся было. Там вообще было интересно. Лучшие годы жизни.
Я не нашла, что ответить. Человек, прошедший Чечню, Ирак, Афганистан, Пакистан, называет это лучшими годами.
— Всё?
— Всё. Спасибо.
Он улыбнулся и развернулся к ребятам, желавшим задать вопрос.
Спускаясь по лестнице, я думала о том, что в этом и есть главный урок военкора старой школы: не врать себе о страхе, но делать своё дело, даже когда вокруг летают дроны и никто не различает, журналист ты или нет.
Зайдя в аудиторию, в которой планировалось проводить следующее занятие, я увидела студентов, которые бодро и увлечённо обсуждали прошедшую встречу. Им сегодня повезло: они видели живую легенду.
А мне повезло — я успела спросить.