Я вернулась с работы и почувствовала запах котлет.
Мой ужин, который я планировала на вечер, уже шкварчал на сковороде под чужим присмотром. Без моего согласия.
Мой фарш, моя сковородка — только жарила их не я. В моем доме кто-то решил похозяйничать, пока меня нет.
На кухне стояла Галина Петровна. В моем фартуке. В моих тапочках.
— О, Катюш! Лёшенька придет голодный, а у тебя в холодильнике шаром покати.
— Галина Петровна. Как вы вошли?
— Ну как? У меня же есть ключи. Просто зашла полить цветы.
У нас два кактуса. Их поливают раз в месяц.
Ключи Лёша дал маме сам. «На всякий случай». Я хотела сказать «нет», но на его лице было столько надежды на «мир во всем мире», что я проглотила возражения и выдавила короткое «ладно».
Первый месяц — тишь. А потом...
Полотенца перевешены. Специи переставлены. А потом — бельё в шкафу сложено по-другому. Моё бельё. Мои трусы.
Чужие руки перебирали мой шелк. Тщательно, по-хозяйски, раскладывая по цветам то, что принадлежит только мне. В этот момент мой дом перестал быть моей крепостью. Он стал проходным двором.
Я позвонила Лёше.
— Твоя мама перекладывала мои трусы.
— Кать, ну ты преувеличиваешь. Она просто убиралась.
Просто. Запомните это слово. Оно ещё не раз прозвучит.
Я попробовала по-хорошему. Сварила ей кофе. Достала печенье.
— Галина Петровна, мне бы хотелось, чтобы вы звонили заранее.
Она поставила чашку. Блюдце звякнуло.
— Катенька. Я мать. Я тридцать лет его растила. А теперь мне нужно записываться на прием?
— Я не это имела в виду…
— Я всё поняла, Катенька.
Ушла. А вечером Лёша пришел сам не свой. Ходил за мной по пятам, пока не взорвался:
— Кать, ты что маме наговорила? Она звонила в слезах, говорит, ты её чуть ли не за шкирку выставила!
Мы проругались всю ночь. В итоге я сдалась — ладно, пусть приходит, но «только полить цветы». Это была моя ошибка.
За следующие три месяца Галина Петровна переставила мебель, выбросила мою подушку и перебрала аптечку. Мои противозачаточные лежали на виду. А за ужином:
— Кстати, Лёшенька, а вы с Катей не думаете о ребёнке?
Она смотрела на меня. Не на Лёшу. И улыбалась.
Но добило меня другое. Суббота. Восемь утра. Мы в постели.
Щелчок замка. Шаги.
— Лёшенька! Я принесла пирожки!
Лёша вскочил, путаясь в штанах. Пошёл есть пирожки.
А я лежала и смотрела в потолок.
Как только за ней захлопнулась дверь, я села на кровати. Лёша зашел в спальню, дожевывая пирожок.
— Нам нужно поговорить. О ключах. Прямо сейчас.
— Катя, не начинай.
— Твоя мама роется в моем белье. Приходит в восемь утра, когда мы еще в постели.
— Она заботится.
— Она нарушает границы.
— Какие границы? Это моя мать!
— А я твоя жена. И это наш дом.
— Выбирай: либо ты забираешь ключи сегодня, либо завтра я собираю вещи. Я не хочу жить в проходном дворе, где в восемь утра в мою спальню заходят без стука.
Вечером он пришел с ключами.
— Она плакала. Сказала, что ты ее ненавидишь.
— Я хочу жить в своем доме. Без сюрпризов в восемь утра.
Он положил ключи на тумбочку. Лег. Отвернулся к стене.
Дальше — тихая война. На воскресных обедах:
— Ешь, Лёшенька. Дома-то небось не готовят.
А потом она позвонила моей маме. Сказала, что я вытесняю ее из жизни сына.
Мама перезвонила:
— Кать, может, помягче?
— Мам. Она перебирала мои трусы. Ты бы хотела, чтобы так было?
Мама замолчала.
— Нет.
— Вот.
Лёше я сказала:
— Я люблю тебя. Но нас в этом браке трое. А должно быть двое.
Он молча оделся и уехал к матери. Вернулся поздно, с красными глазами.
— Мы долго говорили. Она считает, что ты настраиваешь меня против неё. Плакала, что теперь она лишняя в моей жизни. Но я объяснил, что у нас своя семья.
— Это не выбор. Это взросление.
Прошло полгода. Галина Петровна приходит по приглашению. Звонит заранее.
По-прежнему намекает на внуков. Привозит варенье, которое Лёша не ест. Но не роется в шкафах. Не приходит в восемь утра.
Идеально? Нет. Но это мой дом.
А кактусы на удивление зацвели. Видимо, когда тебя оставляют в покое в твоем собственном доме, дышится легче не только людям.
Напишите в комментариях — у кого еще свекровь с ключами? Как решили проблему? Или до сих пор терпите?