В мартеновском цеху Эдика Ботинка не воспринимали всерьёз. Для мужиков он был чем-то вроде цехового клоуна — надоедливого, но безобидного. Эдик подбегал то к одному, то к другому, что-то нашёптывал, пытался строить козни, но выходило это у него так топорно, что народ не ссорился, а наоборот — собирался вместе, чтобы потом в курилке поржать над очередной эдиковой выходкой.
— Слышь, мужики, — ржал Колян, вытирая пот со лба. — Ботинок мне сегодня говорит: «Михалыч про тебя гадости говорит». А Михалычу за час до этого он же настучал, что я про него гадости говорю. Артист погорелого театра!
— Да он не для интриг, он для смеха нам нужен, — добавлял Михалыч, затягиваясь сигаретой. — Как клоун в цирке. Вышел на смену — и уже весело.
Эдик, конечно, не знал, что над ним смеются. Он был свято уверен, что его уважают, ценят и считают своим. А если кто и косо смотрит — так это от зависти. Потому что Эдик, в отличие от некоторых, — семьянин, ответственный работник, да и начальство его ценит.
Начальник цеха, Иван Петрович, мужик старый, закалённый, Эдика действительно ценил. Но не за трудовые подвиги — работать Ботинок умел средне, руки из того места, которое чуть выше спины. Ценил он его за другое. Эдик стучал. Исправно, регулярно, с какой-то даже страстью. Иван Петрович знал всё: кто когда ушёл, кто когда пришёл, кто что сказал, кто на каком боку спал в ночную смену. Информация была единственной валютой, которой владел Эдик, и он менял её на благосклонность начальства. Петрович слушал его доклады, похлопывал по плечу и думал про себя: «Ну и мразота. Но мразота полезная».
При этом выглядел Эдик неважно. Под глазами синева, руки трясутся. Нет, не с похмелья. От этого его состояния Эдика избавили насильно. Перед самой свадьбой его невеста, Ленка, девушка с характером, который в их родной Тверской области называют «хабалистым», а в Питере — просто «коза», затащила его в клинику.
— Либо ты, Эдик, завязываешь с этим делом, либо я рожать от тебя не буду и аборт сделаю, — заявила она, уперев руки в бока, прямо в загсе, когда они подавали заявление.
Эдик струсил. Он представил жизнь без Ленки, без будущего ребенка, без того скандала, который она закатит его матери, и согласился. Ему вшили ампулу, закодировали, и теперь он жил в мире, где нельзя было расслабиться даже после смены. Наверное, поэтому он так и бесился: алкоголь заменили сплетни. Адреналин от интриги хоть как-то заменял прежние радости.
В перерывах между стукачеством и производством стали Эдик любил выходить в курилку. Не курить — ему нельзя было после кодировки, да он и не курил никогда. Просто пообщаться с народом, показать себя. Он становился в позу, закладывал большие пальцы за карманы прожжённой робы и вещал:
— А я вот считаю, мужики, главное в жизни — семья. Вот вы посмотрите на этих, с третьей смены. Трое парней из Череповца, ровесники мои, в коммуналке на Лиговке снимают углы. Деньги получают — и сразу в клубы, в эти, как их... барахолки ночные. Пьют, гуляют, девок меняют. А я? У меня дом! Жена, ребёнок. Я ответственный человек. Я ради семьи на всё готов. Я, может, и не пью, и не курю, потому что я отец! Я закодировался, между прочим, сам. Чтобы ребёнку пример подавать. А эти... — он махал рукой в сторону проходной. — В трубу всё спускают. А я на квартиру коплю. Вот ещё немного, и купим свою.
Колян с Михалычем переглядывались, давили улыбки в кулак. Они-то знали, что этот «дом» — съёмная однушка в Кудрово, которую Эдик тянет из последних жил, что жена его, Ленка, пилит каждый вечер почём зря, а сам он в кредитах, как в паутине. Но Эдик искренне верил в то, что говорил. Он уже сам заигрался в эту роль примерного семьянина.
После работы Эдик садился в потную маршрутку и ехал домой. Не в Питер даже, а в Кудрово. Этот район он ненавидел тихой, лютой ненавистью. Вечная пробка на проспекте Большевиков, бесконечные высотки, лепящиеся друг к другу, ветер с залива, продувающий насквозь эти человекейники. Они снимали однушку на двадцатом этаже в муравейнике, где из окна открывался вид на такие же муравейники.
Квартира была съёмная, с дешевым ремонтом и вечно гудящей вытяжкой. Но Ленке здесь нравилось: близко к метро, магазины, всё новое. Она была из области, из маленького городка, и Кудрово казалось ей почти Парижем.
Дверь ему открыла Ленка. В халате, с бигуди на голове, с младенцем на руке, который орал так, что закладывало уши. Квартира пропахла подгоревшей кашей и подгузниками.
— Явился, — констатировала она таким тоном, будто он принёс не зарплату, а букет венерических заболеваний. — Есть будешь? Там макароны в кастрюле. И кран на кухне течёт, починил?
— Лен, я устал, — попытался он, но тут же осекся под её взглядом.
— Устал он! А я, думаешь, коня пахала? Я с ним целый день, — она кивнула на орущего младенца. — Ты когда квартплату переведёшь? Хозяин звонил, говорит, долг за два месяца. И за ипотеку твою дурацкую, за машину, за эти… займы… Лопну всё, Эдик. Скоро есть будет нечего.
Эдик мялся в прихожей, снимая прожжённые искрами ботинки. Своё прозвище он оправдывал и тут. Подошва его стоптанной жизни действительно прилипла к этому съёмному полу, и отодрать её не было никакой возможности.
— Я в цеху со всеми дружу, — начал он робко оправдываться. — Вот с начальником смены сегодня… говорили. Он обещал премию выбить.
— Дружишь ты, — Ленка хмыкнула и закатила глаза. — Знаю я твою дружбу. Ты там не дружишь, ты там гадишь потихоньку, а сам думаешь, что это тебе друзей добавляет. Ты, Эдик, даже когда со мной дружил, и то умудрился так нагадить, что я до сих пор отмываюсь.
Она имела в виду его прошлые загулы и враньё, из-за которого она и закодировала его перед свадьбой, решив взять под контроль раз и навсегда. Эдик вздохнул и поплёлся на кухню. Макароны были холодные и слипшиеся. Он жевал и думал: завтра в цеху надо будет подойти к Петровичу, нашептать ему, что Сидоров якобы хочет перейти в другой цех, а Петрович Сидорова не любит… Может, тогда Петрович подобреет и подкинет ему лишнюю смену? А Сидорову сказать, что Петрович против него интригует? Авось, они перессорятся, а он, Эдик, останется для обоих единственным верным другом, который… предупреждал!
В комнате заходился плачем ребёнок. Ленка что-то гремела на кухне, ругаясь про долги. За окном, в Кудрово, зажигались окна в тысячах таких же ячеек. Эдик смотрел на своё отражение в тёмном стекле — молодой, но уже затравленный мужик с бегающими глазами — и не понимал: почему его план «дружить со всеми» проваливается? Ведь он же старается! Он же хочет как лучше!
Он не понимал, что его «дружба» похожа на тот самый кран на кухне: вода вроде течёт, но тонкой струйкой, никому не нужная, а прорвёт когда-нибудь — затопит всех. И первым же захлебнётся он сам.
После очередного скандала, когда Ленка снова завела шарманку про долги, про то, что есть нечего, и что хозяин грозится выселить, Эдик не выдержал. Он ушёл на кухню, сел за стол и уставился в одну точку. Ленка с ребёнком ушла в комнату, хлопнув дверью. В квартире повисла тишина, нарушаемая только гулом вытяжки и всхлипами жены за стеной.
Эдик сидел на кухне и смотрел на грязную посуду. Мысли в голове крутились, как белка в колесе. Кредиты, микрозаймы, квартира, ребёнок, Ленка... Ленка. Она же орёт постоянно. Она же не понимает, как ему тяжело. Она пилит, пилит, пилит... И тут в голову Эдика закралась мысль. Странная, страшная, но отчего-то сладкая мысль.
А что, если...
Он достал телефон, открыл калькулятор. Палец завис над экраном.
— А что, если развестись? — прошептал он вслух, оглядываясь на дверь.
Он начал считать. Цифры в голове прыгали, но он старался мыслить рационально, как учил его начальник цеха: «Баланс должен сходиться».
Зарплата "грязными" 82 000 ₽ Средняя по металлургии в СПб
Налог 13% ≈ 10 660 ₽
Зарплата "чистыми" (на руки) 71 340 ₽
Кредиты (кредитная карта, микрозаймы) - 37 000 ₽ Два микрозайма по 15–17 тыс.
Остаток после кредитов 34 340 ₽
Аренда квартиры в Кудрово - 42 000 ₽ Цены 2026 года (однушка-студия)
Дефицит бюджета - 7 660 ₽ Уже не хватает на жизнь
Эдик сглотнул. Даже с Ленкой у них катастрофическая дыра в бюджете. Но мысль о разводе уже запустила механизм.
— А если без Ленки? — прошептал он, стирая старые расчеты.
Он начал считать заново, теперь уже как свободный человек.
Статья Сумма (в месяц) Комментарий
Зарплата "чистыми" 71 340 ₽
Алименты на 1 ребенка - 30 545 ₽ 25% от средней зарплаты по СПб (122 179 ₽)
Остаток после алиментов 40 795 ₽
Койко-место в коммуналке - 18 000 ₽ "Угол" на Лиговке, как у тех парней
Еда, проезд, сигареты (хоть он и не курит) - 15 000 ₽ Минимум
Остаток на кредиты 7 795 ₽
Кредиты - 37 000 ₽ А вот тут облом
Дефицит бюджета - 29 205 ₽ Долговая яма становится глубже
Эдик пересчитал ещё раз. Потом ещё. Пальцы дрожали. Цифры не сходились. Катастрофически не сходились. Новая система расчета алиментов от средней зарплаты по региону превратила его «гениальный план» в полную фантастику. 30 тысяч на ребенка — это вам не шутки 2015 года.
— Ни хрена себе «всего четверть»... — прошептал он, глядя на экран. — Это ж почти половина моей получки...
Он представил себе коммуналку на Лиговке, которую снимали те трое парней из Череповца, над которыми он так любил посмеиваться в курилке. Грязный коридор, общая кухня, соседи-алкоголики. И никакой Ленки, никакого орущего ребенка. Свобода.
Но цена этой свободы — минус 29 тысяч в месяц. Долги попрут с новой силой, коллекторы сожрут его с потрохами. А если по новому закону с октября нельзя будет иметь больше двух микрозаймов одновременно, то как он будет выкручиваться?
Эдик сидел на кухне в съёмной однушке на двадцатом этаже кудровской высотки, смотрел на калькулятор и не замечал, что за дверью стоит Ленка. Она слышала всё. Она стояла, прижав к себе затихшего ребёнка, и в её глазах было что-то пострашнее, чем все коллекторы мира. Она видела цифры на его телефоне.
А наутро Эдик пришёл в цех. Мужики в курилке снова над ним посмеивались, Колян травил байки про «клоуна». Эдик подошёл к Петровичу с утренним докладом: кто где опоздал, кто что сказал. Петрович похлопал его по плечу, как всегда.
— Молодец, Эдик, — сказал начальник. — Держи руку на пульсе.
Эдик расплылся в улыбке. Он снова чувствовал себя нужным. Он снова был при делах. А мысли о разводе и алиментах он отогнал подальше. Потом. Когда-нибудь потом. А пока надо бежать, стучать, интриговать — чтобы все были друзьями, чтобы его ценили, чтобы он был свой.
Он не знал, что вечером его ждёт пустая квартира, собранные вещи у порога и записка от Ленки:
«Свободен, Эдик. Калькулятор свой не забудь. Алименты через суд — по новым правилам, все 30 545. Наслаждайся свободой на Лиговке.
P.S. Квартиру я уже нашла, съезжаю к маме. Хозяину за долги заплатила из своих заначек. Больше ты нам не нужен».
Эдик стоял в прихожей с этой запиской в руках и смотрел на пустые стены. В голове билась только одна мысль: «А Петровичу завтра надо будет настучать, что Колян инструмент не сдал... Или что Михалыч про него говорил... Хотя нет, Михалыч ничего не говорил... Но я придумаю. Я же друг. Я всем друг. Меня должны ценить...»
Он не понял главного: когда человек пытается дружить со всеми, стуча при этом на каждого, он в итоге не остаётся ни с кем. Даже с самим собой.
А в цеху наутро мужики, перекуривая, обсуждали новость:
— Слышали? Ботинка-то Ленка выгнала.
— Да ну? А он же вчера тут распинался, какой он семьянин...
— Семьянин. Кредитный. Теперь будет в коммуналке с теми, над кем смеялся, жить. Клоун, блин.
— Да он и там клоуном будет. Только теперь бесплатно. Цирк уехал — клоун остался.
И действительно, Эдик переехал на Лиговку, в ту самую коммуналку, где жили парни из Череповца. Те сначала офигели, когда он въехал с чемоданом и калькулятором в руках. А через неделю уже ржали: Ботинок и тут пытался стучать соседям друг на друга, интриговать, «дружить». Его просто перестали замечать. Как будто он был пустым местом. Мебелью.
И только по ночам, лёжа на скрипучем диване в общей комнате, Эдик открывал калькулятор и считал. Снова и снова. Алименты, кредиты, аренда койко-места... Цифры не сходились. Никак не сходились. Но он верил: завтра он что-нибудь придумает. Настучит на кого-нибудь. Подсидит. Подставит. И все наладится.
Он не понимал, что яму, которую он рыл всю жизнь, нельзя засыпать чужими сплетнями. Она засасывает только сильнее.
Конец