Сейчас семь утра. Я стою у окна в своей однокомнатной квартире на Уралмаше – съёмной, маленькой, с чужими обоями в мелкий цветочек – и пью кофе. Не завариваю овсянку. Не ставлю три кружки. Просто смотрю, как за стеклом светлеет февральское небо над Екатеринбургом.
На подоконнике – банка с кистями и стакан с розоватым облаком от вчерашней акварели. На столе – альбом, раскрытый на недорисованном натюрморте с лимоном. Кот Рыжик – взяла из приюта три месяца назад, спит на моей куртке.
Я живу здесь. Это моя жизнь. И она мне нравится.
---
Развод занял восемь месяцев. Я думала – быстро: пришли, подписали, разошлись. Нет.
Сначала заявление. Потом первое заседание – судья дала срок «для примирения», три месяца. Я сидела в зале и думала: примирения с чем? Виктор сидел рядом, в пиджаке, с папкой бумаг. Мы не смотрели друг на друга.
Раздел имущества. Трёшка на Чкаловском – наша. Адвокат Наталья Юрьевна говорила: «Вы слишком уступчивая». Я думала: мне не нужна квартира, мне нужно выйти. Договорились: отказываюсь от доли, он выплачивает компенсацию – достаточную, чтобы снять жильё и не паниковать. Может, продешевила. Не знаю.
Было заседание, после которого я села на лавку у суда и плакала минут двадцать. Не потому что жалела. Просто накопилось. Двадцать семь лет – не бумага. Живые годы. Хорошие в том числе – первая квартира, смешной борщ, записка в кошельке. Жалко было не его, не нас – а то настоящее, что было и прошло незаметно.
Виктор вышел следом. Сказал: «Ты как?» Первый раз за долгие годы спросил – как я. «Нормально», – ответила я. И это была правда.
В январе поставили штамп. Я позвонила Ирине. Она сказала: «Поздравляю». Я засмеялась – и сама удивилась этому смеху.
---
Первые месяцы были странными. Не плохими – именно странными. Как снять тесную обувь: сначала непривычно, потом облегчение.
Боялась тишины – приходила домой и сразу включала радио. Потом перестала бояться. Потом полюбила. Готовила на двоих по привычке, смотрела на лишнюю тарелку. Потом научилась не готовить вообще – хумус, хлеб, стоя у холодильника. Никто не осудит. Спала посередине кровати. Это звучит смешно, но было важно.
Одиночество было – острое, настоящее. По пятницам особенно. Писала Ирине. Иногда приезжала Катя с Мишкой – я так радовалась, что сама себя не узнавала.
Но в феврале поняла: за два месяца ни разу не объясняла, куда иду. Ни разу не делала то, чего не хотела, «чтобы не было скандала». Это была оглушительная тишина – свобода. Почти страшно. Почти хорошо.
---
На работе стала лучше – неожиданно для себя. Энергия, которую я тратила на поддержание видимости нормальной жизни, куда-то вернулась. Начала давать детям сложные тексты, про которые раньше думала: не поймут. Поняли. Девятый «Б», который я три года не могла раскачать, написал сочинение про «Анну Каренину». Одна девочка, Вика, написала такое, что у меня дрожали руки. Я поставила пятёрку и написала на полях: «Вика, вы чувствуете текст».
На курсах рисования перешла во вторую группу – рисовали уже не только цветы, но и портреты, городские зарисовки. Я нарисовала вид из своего окна – крыши, антенны, кусок неба – и Марина повесила работу на стенд. Первый раз в жизни что-то моё висело не как поделка, а как работа. Я стояла и смотрела: это я нарисовала. Вот этими руками, которые двадцать семь лет только варили и убирали.
В мае поехала одна в Питер. На три дня. Ирина предлагала составить компанию – я сказала: хочу сама. Ходила по Эрмитажу четыре часа, никуда не торопясь. Стояла перед Рембрандтом сколько хотела. Ела в кафе с книгой – и не чувствовала себя жалкой, как боялась. Чувствовала себя собой.
В сентябре познакомилась с Тамарой – пенсионерка, бывший инженер-конструктор, рисует акварельные карты городов. Стали ходить после занятий в кофейню на Малышева. Первая новая подруга за лет пятнадцать. Я не знала, что в пятьдесят два на такое способна.
---
С детьми всё сложнее, чем я думала. И проще, чем боялась.
Серёжа принял всё спокойно. Звонит по воскресеньям. Иногда присылает деньги – я отказываюсь, он настаивает, мы торгуемся, как на базаре. Это смешно и хорошо.
С Катей сложнее. Она до сих пор иногда говорит: «Мам, может, вы с папой...» – я мягко, но твёрдо: нет. Она любит нас обоих и хочет, чтобы было как раньше. Я понимаю. Я сама долго хотела того же – и именно поэтому прожила лишние годы в тишине, которая ничем не была.
Мишке два года. Он приходит, лезет на колени, тычет пальцем в кисти и говорит «кисти». Я смеюсь. Лучший человек в моей жизни.
---
В октябре я столкнулась с Виктором в «Ашане» на Щербакова. Он стоял у полки с кофе – в той же куртке, немного похудевший. Я шла мимо с корзинкой.
– Привет, – сказал он.
– Привет.
Помолчали. Он спросил: «Как ты?» Я сказала: «Хорошо. Ты как?» Он пожал плечами: «Нормально». Помолчали ещё секунду.
– Ну, ладно, – сказал он.
– Ладно, – сказала я.
Я пошла дальше. Взяла с полки хлеб, йогурт, корм для Рыжика. У кассы вдруг поняла, что сердце бьётся ровно. Совсем ровно. Ни злости, ни боли, ни той старой тупой тоски. Просто – человек, с которым я прожила двадцать семь лет. Чужой теперь, но не враг.
Это тоже что-то значит.
---
Что я поняла за этот год – честно, без прикрас?
Что развод не сделал меня счастливой автоматически. Счастье вообще не случается автоматически. Бывает, сижу вечером и чувствую острое одиночество – такое, что хоть вой. Бывает, хочется позвонить Виктору просто потому, что двадцать семь лет – это память в теле, это привычка, это часть себя. Я не идеализирую то, что сделала. Просто сделала – и живу с этим.
Но ещё поняла вот что: у меня есть кисти на подоконнике, кот на куртке, подруга Тамара, которая рисует карты городов. Есть Вика из девятого «Б» с её сочинением. Есть Питер, в который я ехала одна и не боялась. Есть вид из окна – мой собственный, нарисованный этими руками – который висит на стенде.
Всё это время, пока я варила овсянку и говорила «всё нормально», внутри жила женщина, которая хотела, чтобы её видели. Хотя бы она сама себя.
Мне понадобилось пятьдесят два года, чтобы стать себе – собой.
Это долго. Но лучше сейчас, чем ещё через двадцать семь лет ждать, пока кто-то наконец скажет о тебе слово на твоём собственном юбилее.
Часть 1
Часть 2